Даже понимая, насколько всё это может пойти наперекосяк, даже зная, что дальше завтрашнего дня это не должно зайти, я не могу перестать представлять нас по эту сторону стекла. В этой реальности. Укушенный и всё еще борющийся с ядом ее поцелуя, я лишь сильнее злюсь от того, как безжалостно время пожирает наши секунды.
Поцеловать ее было раем.
А вот трахнуть, прежде чем она сбежит от того, что сама назвала своей самой большой ошибкой, стало бы адом, на который я не хочу подписываться.
Мне даже не нужно знать, каково это — подпускать ее к себе настолько близко, чтобы понимать: это утянет меня глубже и, возможно, изменит сильнее, чем уже меняет ее внезапное появление в моей жизни. Речь больше не только о том, чего не хватает ей. Она заставляет меня думать, что и мне недостает чего-то жизненно важного.
Понимая, что мы расстались на том поцелуе, я достаю телефон, глушу рок, всё еще ревущий в наушниках, и поворачиваю ее к себе, заставляя столкнуться с реальностью по эту сторону стекла и вернуться в тот мир, в котором мы существуем.
Прежде чем мы сходим с вращающейся платформы, я снова достаю телефон, открываю камеру и навожу ее на наши ботинки: они идеально вписываются в противоположные края кадра, а между ними всего дюйм пустоты и тротуар далеко внизу. Я нажимаю на «снять». Удовлетворенный снимком, чуть корректирую экспозицию и отправляю его сообщением ей.
Когда телефон вибрирует у нее в кармане, она достает его и смотрит на экран. На припухших губах появляется грустная улыбка. Я мягко откидываю ее волосы назад, забираю оба наушника, убираю их в футляр и прячу в карман ее куртки. Взгляд у нее тускнеет, а я допиваю пиво, надеясь, что это хоть немного погасит бешеный поток крови по венам.
— Я так рада, что встретила тебя, Истон, — тихо говорит она.
Сейчас я не могу сказать того же, поэтому просто увожу ее с платформы.
— Пойдем, я отвезу тебя в отель.
По дороге вниз я не беру ее за руку и даже не касаюсь, пока мы в молчании идем к моему пикапу.
Когда двигатель заводится, она зовет меня по имени, но я игнорирую. Я знаю: какие бы слова она ни подобрала, они прозвучат как попытка меня успокоить. Это чушь, потому что она ведет ту же самую войну. Разница лишь в том, что она в ней побеждает.
— Я понимаю, — глухо говорю я, сам не будучи уверенным, что правда понимаю. Злость клокочет из-за этой гребаной ситуации. Никогда в жизни я не хотел женщину так сильно и никогда еще меня не останавливали, даже не дав шанса разобраться во всем, что происходит между нами.
Смирившись, я молчу всю дорогу до ее отеля.
Подъезжая к круговому заезду, позволяю себе еще один взгляд на нее. Ровно настолько долгий, чтобы заметить сожаление на ее лице, прежде чем резко отвести глаза и уставиться на пламя в огромном камине за стеклом.
— Во сколько у тебя самолет?
— Завтра в четыре дня.
— Напишешь, когда доберешься, чтобы я знал, что с тобой всё в порядке?
— Нет, — отвечает она с виноватой мягкостью. — Прости, но я не могу.
Я не смотрю на нее, но и так знаю: она смотрит в свое окно.
— Я не жалею, что приехала, — тихо говорит она. — Но что-то подсказывает, что еще пожалею.
Она поворачивается ко мне, а я сжимаю руль так, что костяшки белеют, и упорно не поднимаю взгляд.
— Даже не думай меня благодарить, — предупреждаю я, резко качая головой. — Не надо.
Она и не пытается. Ведь понимает, что это было бы оскорблением. Мы слишком глубоко зашли, слишком быстро стали слишком близки, чтобы сейчас отделаться вежливыми словами. Всё, что между нами есть в эту секунду, — это проклятая пустота и боль. И это всё, что я чувствую сейчас.
Слова больше ничего не значат, поэтому я молчу. Прикоснуться к ней — тоже не вариант, так что я остаюсь запертым в себе.
Я прекрасно понимаю, что это такое и чем это не является. И того, чем это не является, почти нет. Если я сейчас скажу хоть слово, это будет только правда. А правда лишь сделает всё хуже. К счастью, она избавляет меня от этого.
— Ты заслуживаешь всего самого лучшего, что ждет тебя впереди, Истон Краун. И когда это случится, я смогу спокойно сказать: «Я знала его тогда», — она колеблется, открывая дверь. — Береги себя. Я… я буду… пока.
Дверь закрывается.
Жжение в груди усиливается, когда она с силой захлопывает дверь. Я тут же жму на газ, не позволяя себе даже шанса остановить ее.
Как бы всё ни закончилось и что бы мы ни сказали друг другу, это всё равно должно было болеть. Но я не ожидал этого глухого, непрерывного удара под дых, который сопровождал меня всю дорогу домой.