Джоэл стоит в проеме, как живой щит — стеной между Истоном и отцом, пока они впервые смотрят друг на друга. Всё меняется в тот миг, когда отец замечает меня.
— Папа… — хриплю я, ощущая, как удар боли и гнева в его взгляде сбивает дыхание. Плечи Джоэла напрягаются, готовясь к худшему.
— Джоэл, пропусти его, — говорит Истон, распахивая дверь шире, приглашая моего отца войти.
— Истон, — возражает Джоэл, но Истон качает головой, обрывая его.
— Пропусти его, — повторяет он жестче.
Джоэл с опаской оглядывается на него, но всё же уступает.
— Я буду за дверью.
Истон кивает, и Джоэл отступает в сторону. Хмурый взгляд отца снова впивается в Истона, прежде чем он широким шагом входит в комнату и замирает. Его ледяной взгляд останавливается на кровати за моим плечом, а затем он окидывает виллу целиком. Я вижу то же, что и он: пустые бутылки из-под шампанского повсюду, одежду, брошенную в спешке ровно там, где мы ее оставили, торопясь раздеться. Стол и кухонный остров завалены подносами из-под рум-сервиса.
Отец останавливается между гостиной и столовой, грудь тяжело вздымается, будто он пытается взять себя в руки, и его взгляд уходит к раздвижным стеклянным дверям, ведущим на патио. Его первые слова, выдавленные сквозь стиснутые зубы, обращены ко мне:
— Пожалуйста, надень хоть какую-нибудь гребаную одежду.
Его язвительный приказ словно обжигает каждый сантиметр моей открытой кожи, пока он стоит ко мне спиной. Я срываюсь с места, бегу в спальню, натягиваю шорты и футболку и мчусь обратно в гостиную. По дороге я бросаю взгляд на Истона. Он стоит в нескольких шагах от меня, лицо словно высечено из камня, поза напряженная и закрытая. Он уже настороже.
И всё же я знаю: он изо всех сил сдерживает свой характер, пытаясь говорить с отцом разумно. И это дает мне крошечный, но настоящий луч надежды.
Самая длинная минута в моей жизни тянется, прежде чем отец наконец поворачивается и впивается взглядом в Истона.
— Кто, блядь, так поступает? Какой уважающий себя мужчина вообще на это способен?
— Папа, я виновата в этом не меньше, — начинаю я, но Истон опережает меня.
— Вашего одобрения всё равно не было бы, — ровно говорит он. — Этого не изменить. Но я уважаю вас, сэр. За то, как вы ее воспитали, за ее внутренний стержень и за то, какой невероятной женщиной она стала. Но, несмотря на это, правда в том, что мы оба знаем: вы не хотите знать меня.
— Ты знал, — отрезает он обвиняюще. — Вы оба знали. И всё равно сделали это. Осознанно.
— Папа, — снова пытаюсь привлечь его внимание.
Он резко поворачивается ко мне, и в его лице я вижу то, чего никогда не думала увидеть, направленного на себя, — отвращение.
— Сколько? — хрипло выдавливает он. — Сколько, блядь, это продолжается?
— Четыре месяца, — признаюсь я дрожащим голосом.
— Как?
— Архивы, — говорю я. — Я искала старые материалы для юбилейного выпуска и наткнулась на письма между тобой и Стеллой. И тогда я…
Он делает шаг ко мне, склоняя голову набок.
— Ты что?
— Я знаю, что это было неправильно, но я… слишком увлеклась вашей с ней историей любви, и я… — как вообще сейчас это объяснить? В его нынешнем состоянии нет ни капли готовности меня понять, но я всё равно продолжаю, пока мой худший кошмар разворачивается прямо у меня на глазах. — Я не хотела спрашивать тебя об этом, потому что знала, чем всё закончилось… тебе тогда было больно.
Я замечаю, как он вздрагивает, словно каждое слово моего признания бьет его физически.
— Ты никогда не рассказывал мне о своих отношениях с ней… Я… я связалась с Истоном…
— И завела гребаную интрижку с единственным человеком на земле, с которым я бы тебе это категорически запретил?!
— Это было далеко не гребаной интрижкой, — резко возражает Истон. — И никогда ею не было. В этом-то и была проблема.