— Девушку?
— Слишком быстро? — Он стонет и падает обратно на подушку. В зеркальном потолке я ловлю его взгляд, обращенный к моему отражению. — Ты правда собираешься и дальше отрицать, что всё стало серьезно еще в Сиэтле? Я, между прочим, терпеливо ждал целых восемь гребаных недель.
Я закидываю ногу ему на торс и, приподнявшись, усаживаюсь верхом. Впитывая каждую его деталь, кончиками пальцев обвожу красиво зажившую татуировку. Теперь мне многое ясно. С тех пор как рассеялся туман моего вечного отрицания. И одна из самых ярких истин в том, что за всю свою жизнь я никогда не хотела ничего сильнее, чем сохранить ту связь, которую чувствую с обнаженным мужчиной подо мной.
— Нет. Я не отрицаю, — спокойно говорю я, окончательно закрыв для себя этот вопрос, как бы ни пугали меня возможные последствия. — Моя реальность теперь по эту сторону стекла. Помнишь?
В его глазах вспыхивает облегчение.
— Наконец-то. Господи.
— Ой, заткнись.
Он нежно проводит пальцами по моим влажным волосам и отводит их за обнаженное плечо. После долгого, неторопливого душа мы нашли в шкафу запасной комплект и сменили простыни. Поспали всего пару часов, а когда проснулись «голодными» тут же снова их испортили. Большую часть дня мы изматывали друг друга до полного бессилия — голые, уставшие, прерываясь на короткий сон.
Снова и снова.
Когда день перетек в вечер, мы в последний раз кое-как затащили себя в душ, с четким намерением одеться и отправить меня домой. Но даже с багажом под рукой и с длинным рабочим днем, нависающим завтра, мы сумели добраться лишь до кровати и на нас не осталось ничего, кроме украшений.
Разглядывая его, я веду пальцем по гладкому черному кресту, лежащему у него на груди.
— Кстати о мессиях. Когда ты вдруг стал религиозным?
— Я им не стал.
— Я верю в душу, — отвечает он после короткой паузы. — Я слишком часто слышал, как она прорывается сквозь колонки: как трескается, как истекает кровью. Слишком часто, чтобы не верить, что она существует. А если она существует, значит, есть и кто-то, кто её создал. Но если говорить о религии, которой я на самом деле придерживаюсь…
— Это музыка, — заканчиваю я за него.
Он кивает и сжимает пальцами крест на груди.
— А это… просто защитный талисман. От всего плохого. Подарок чрезмерно заботливой матери. Можно сказать, «по-стелловски».
Я сильнее сжимаю его бедра своими. Он тут же хмурится.
— Что? Это тебя волнует больше, чем тот факт, что я ненавижу Cowboys?
— Longhorns, Краун. Не путай, — фыркаю я. — И нет, дело вообще не в этом. Я чувствую ровно то же самое. Я не принимаю весь этот осуждающий пафос организованной религии, но я верю в Бога и в любовь. Так что, если у меня и есть религия, то это человеческие истории. Они питают мою душу и заставляют верить в чудеса.
— Значит, здесь мы совпадаем, — говорит он. — Хорошо.
— Да.
Он кладет ладони мне на бедра.
— Тогда объясни, почему ты так вцепилась в меня, что у меня скоро синяки на бедрах будут.
— Просто… — я чуть ослабляю хватку. — То, что ты сказал потом. Я не ожидала.
— Что именно я сказал?
— Только не изображай удивление, ладно? Фраза «по-стелловски» напомнила мне наших родителей.
— Удивление? — он закатывает глаза. — Мы голые, в одной постели, а ты вдруг вспоминаешь родителей.
— К сожалению… да.
— И я вообще хочу знать почему?