Мурзиков. Неужто без этого нельзя?
Суворов. Подите взгляните, только без глупостей — поняли?
Мурзиков и Орлов заглядывают в провал.
Мурзиков. Тю!
Птаха. Тю на тебя...
Мурзиков. Валяется на камнях над пропастью — смотреть противно.
Птаха. Шура, чего он дразнится?
Мурзиков. Почему это я не сверзился, Орлов не сверзился, а ты не можешь без фокусов? Тогда заблудилась, а теперь новое безобразие.
Птаха. Шура, чего он лезет? Что я, виновата? Шла, а земля подо мной осела. Еще похвалите, что я жива.
Орлов. Эх, гадость какая! Как глубоко... Меня даже затошнило... А тебя тошнит, Птаха?
Птаха. А меня нет. Съел?
Суворов (ребятам). Подите сюда. (Орлову.) Что вы ее, головы дурацкие, пугаете? Высота... Затошнило... Поймите, что она чудом на уступе держится... Лежит над пропастью, не жалуется, не боится. Ее развлекать надо, пока веревки принесут, а вы тут... Умники!
Мурзиков. Не будем. Птаха!
Птаха. Чего?
Мурзиков. Хочешь монпансье?
Птаха. Шура, он опять...
Мурзиков. Я не опять, дурочка... Я тебе на ниточке спущу. Ладно?
Птаха. Давай, Шура, погляди, чтоб он мне соль не спустил или гадости какой-нибудь.
Суворов. Ладно. Где Али-бек?
Дорошенко. Прячется.
Суворов. Почему?
Дорошенко. Говорит, стыдно ему.
Суворов. Чего стыдно?
Али-бек (из-за скалы). Старика испугался.
Суворов. Что?
Али-бек. Старика Грозного испугался. Стыдно мне. Зверя не боялся, буйвола бешеного не боялся — от старика рукой закрылся, как маленький. Надо было взять...
Дорошенко. Это он сам... старик-то... навел... Его штуки, дикие его штуки... Ты ни при чем.
Птаха. Ох, позор, позор, позор...
Али-бек. Меня ругаешь?
Птаха. Да больше тетку.