Тень — сырая, неукротимая — окружила нас. Глубоко внизу огромная масса инертного дросса лежала неподвижно. Новая тень потянулась мыслью к ней… и отвернулась. В темноте сформировался единственный глаз, глядящий на нас.
Меня пробрала дрожь, когда тень, оживлявшая Даррелл, вспыхнула и исчезла, спасаясь от этой сырой, звериной силы. Жалобный стон сорвался с Плака — он был лишь бледной, угасающей дымкой.
— Отпусти меня, — прошептала я, в ужасе. Если эта тень коснётся Плака, она убьёт его. Вот почему остальные бежали. Она слишком велика. Она уничтожит нас всех.
— Идиот! — взвыла Эшли, не осознавая опасности. — Ты сделал его инертным? Дросс был единственным, что держало тень на расстоянии! А если тени используют его, чтобы вызвать взрыв?
Но резы исчезли, и осталась лишь одна тень — только что рождённая, не ведающая ничего, кроме голода. Истории были правы. Магия через дросс создаёт тень. А Бенедикт использовал много дросса.
— Останови её! — крикнул Херм, когда Эшли рванула к лестнице, ее каблуки застучали.
Хватка Бенедикта на мне исчезла — он бросился за ней. Я ударилась о доски и, видя мир как через туннель, поползла к Плаку.
— Плак, — прохрипела я.
Эшли взвизгнула, когда Херм повалил её.
— Куда это ты собралась, мисси? — процедил он.
Я не могла отвести взгляд от дымки, которая когда-то была моей тенью, моей прекрасной тенью. Пока Бенедикт и Херм боролись с Эшли, я собирала холодную мглу Плака к себе, насколько могла. Он молчал — ни пузырька, ни искры в моих мыслях, — пока я сидела на сцене и пыталась удержать его.
Плак уже умирал у меня на руках однажды. Я не выдержу, если это случится снова.
Он был лишь туманной мыслью и продолжал ускользать.
Слёзы текли, пока я пыталась удержать его. Его присутствие стало тёплым, и я обернула его большей частью себя, остужая, туша дроссовый огонь, который всё ещё жёг его — жёг нас обоих.
Глупая, упрямая тень, — мысленно укорила я, с разбитым сердцем, чувствуя, как ноет нога и кровь пачкает серые искажения. Зачем ты это сделал?
Потому что ты — моя, — прозвучало в моих мыслях, мягко, как снег на тихой, холодной ночи.
Дыхание перехватило, слёзы исчезли. Он был жив. Будет жив. Если только тень, созданная Бенедиктом, не убьёт нас.
Лицо было мокрым, в ладонях — слабый холод. Я искала её — покалывание, поднимающее волосы на затылке. Она была здесь. Ждала.
— Она сбежала, — сказал Бенедикт, подходя, и протянутая рука отдёрнулась, когда он увидел мою ладонь — красную, липкую, прижатую к бедру. — Но я вернул наши лодстоуны, — добавил он, и я вздрогнула, когда он вложил в мою руку чисто-зелёный камень, будто это могло всё исправить.
Может, и смогу…
— Ты можешь идти? — спросил Бенедикт, рука его дрожала на моём плече. — Насколько всё плохо? Резы ушли. Нам нужно уходить, пока они не вернулись.
— Боюсь, это уже невозможно, — прошептал Херм, останавливаясь, глядя на пустые кресла. — Ты создал чертовски сильную тень, Стром.
Его губы приоткрылись, будто только сейчас до него дошло.
— Я… что?
Я вложила свободную руку в его ладонь и сжала.
— Ты спас Плака, — прошептала я, даже когда сердце ныло от понимания цены. — Спасибо.
— Я уведу её, — сказал Херм, не сводя глаз с закручивающегося чёрного тумана, который начинал обретать форму. — Она слишком большая, чтобы ее можно было удержать. Даже десятью жезлами и пятью ткачами. — Его челюсть сжалась от горя и вины. — Это моя епитимья.
Но, чувствуя края своего пустого лодстоуна, я знала — эта дикая тень не пойдёт за Хермом. Она будет висеть над инертным дроссом, выслеживать улицы.
Мои улицы.
Если я ничего не сделаю.