— Я не держу на тебя зла и не лишу Нагму матери.
— Спасибо, спасибо, пап! — повисла на мне дочка. — Ты самый лучший! Самый-самый-самый! Самее всех!
— Не за что. Всё, что мне нужно от Мироздания, — чтобы ты была счастлива.
— Я счастлива, счастлива! Уи-и-и! Ы-ы-ы! А-а-а! — завыла восторженно, как в детстве, Нагма.
— Анахита… — растерянно бормочет Калеб. — Но как же… Что же…
— Оставь их, придурок, — берёт его решительно за локоть Аннушка. — А то сейчас ещё и по рылу выхватишь. На долгую память.
— Аннушка… Но как же так? Что со мной? Кто я вообще?
— Жалкий рыжий мудак, — ответила та с видимым удовольствием. — Теперь я это вижу совершенно отчётливо. Но дурные привычки ужасно привязчивы, поэтому я не брошу тебя тут посреди площади, а отвезу туда, где всё началось. В твой родной срез, где, как я понимаю, не случилось коллапса. Там прошло много времени, но ты, я думаю, адаптируешься. Хитрожопость-то у тебя не корректорская, а врождённая.
— Анна! — окликнул я её.
— Лучше Аннушка. Не люблю это имя.
— Как скажешь. Можно тебя попросить?
— Попробуй и узнаешь.
— Довези Анахиту в наш домик у моря.
— А сам чего? Я, так-то, не такси.
— Мы с Нагмой сейчас уйдём с Теконисом.
— Ладно, но учти, это платная услуга. Я больше никому ничего не должна, а бензин денег стоит.
— Называй цену.
— Тогда не вопрос. Калеба закину и сразу за ней.
— Пап, а разве мы не с мамой сейчас? — спросила Нагма. — Я так соскучилась.
— Потерпишь несколько дней, колбаса?
— Дольше терпела. А что?
— У меня есть дело.
— Важное?
— Важней не бывает. Меровия ждёт.
— А что такое «Меровия», пап?
— Па-а-ап… — Нагма рушится рядом со мной на кровать. Носом в роскошные здешние простыни. Берконес по-прежнему идеально комфортен, но я, пожалуй, слишком много о нём узнал.
Прекрасно знаю эту манеру падать лицом вниз и говорить невнятно, через подушку. Она означает, что дочь что-то натворила, ей неловко, но совесть требует объясниться. Если бормотать в подушку, то не так страшно.
— Что, колбаса?
— Простишь меня?
— А что, когда-то не прощал?