— Пап, а мы что будем делать? — спросила Нагма. — Может, ещё по мороженому? Здесь наверняка есть кафе.
— Ты что, не налопалась ещё, колбаса?
— Налопалась. Но это когда было? Всегда можно впихнуть в организм ещё немного мороженого. Не, ну правда, вдруг они решат нас убить, а мы не жрамши?
— Убивалка не отросла. Пошли лучше поздороваемся.
— С кем?
— А вон, видишь? Туда смотри, нет, левее…
— О, и правда! Что она тут делает, интересно?
Аннушка вещает, стоя в кузове своего пикапа, беспардонно попирающего грязными колёсами изящную мелкую брусчатку мостовой. Он загнала машину в самый центр площади, почти уперевшись шипастым отбойником в чёрный цилиндр основания мораториума. Очки сняла, синие глаза сияют, правая рука обращена к толпе, левая опирается на пулемёт. Безупречная переговорная позиция, граф Морикарский одобряет.
— И кто будет следующим, я спрашиваю? — орёт она, надсаживаясь. — Для чего мы спасаем детей, для чего учим корректоров? Чтобы с ними поступали вот так?
Люди не то чтобы охвачены с ней единым порывом, но слушают и гнилыми помидорами не кидаются. Хотя вопросы имеют.
— Эй, Аннушка, ты же свалила из корректоров! — кричит какой-то худой странный мужик из толпы.
— Вы спросите, зачем я лезу в дела Конгрегации? — вещает в ответ женщина. — Какое мне дело, если я больше не корректор? Так вот, это не дело Конгрегации! Это касается всех нас! Корректоры — это то, ради чего живёт Школа! Ради чего существует Центр, который содержите и кормите все вы! Весь этот движняк ради нас всех и на наши бабки! Я тоже плачу налоги на Школу, хотя меня там не сильно любят.
— Это ты здорово преуменьшила, Аннушка! — кричит тот же мужик. — Они всей Церковью молятся, чтобы ты поскорее сдохла и не позорила Школу на весь Мультиверсум!
— Не дождутся, Сеня! — отвечает она ему. — Так им и передай! А вы, люди, подумайте: сегодня Калеб, а завтра кто? Да, он наделал глупостей, но, чёрт меня подери, он же, сука, корректор! Разве так можно?
Аннушка замолчала, сплюнула, спрыгнула из кузова и села на его откинутый борт.
— И вы тут? — поприветствовала она нас мрачно. — Зря.
— Почему зря? — спросил я.
— Сраная Конгрегация отродясь никого не слушала. Плевать они, сука, хотели на мнение народа. Да и народ тут… А, сука, проехали. Это я уже так, от безнадёжности глотку деру. Один хрен Калебу мандец. Он, конечно, сам, сука, виноват, но разве ж так можно?
— Ты так убиваешься, как будто они его повесят на площади.
— Если бы они его повесили на площади, это было бы как-то, знаешь, даже честнее, сука.
— А они? Ты сама говорила, что Школа, Церковь, Конгрегация — это всё правильные люди. Просто нам не повезло быть на неправильной стороне.
— Ты, глядь, не хочешь этого знать, поверь мне. С неугодным корректором можно поступить так правильно, что лучше сдохнуть. Вон, хоть у альтери спроси. Ты вообще видал конгрегатов?
— С одним успел познакомиться.
— И как он тебе показался?
— Очень… конгрегированным. Вот-вот брызнет.
— Именно. Они все такие, на пафосе. Спасители Мироздания хулевы. Сейчас они разом порешат двух зайцев — накажут Калеба так, чтобы впредь любой корректор, который задумает ослушаться, жидко срался от одной этой мысли, а заодно пристроят мятежника к полезному и выгодному занятию. Порталы сами себя не нацелят, знаешь ли.
— Не знаю ничего про порталы.
— Вот и не знай. Не надо оно тебе.
— Так Калеб, выходит, мятежник? Никогда бы не подумал.