«Ну что? Ты жива?»
Вера улыбнулась.
«Пока да».
Через секунду:
«И как он?»
Вера задержала пальцы над экраном.
«Сложный».
Три точки. Потом:
«Ты это любишь».
Вера усмехнулась.
«Я это понимаю».
Она убрала телефон и снова посмотрела на воду. Где-то внутри появилось странное, тихое ощущение – как будто что-то сдвинулось с места. Не чувство. Не решение. Направление.
Артём остался в клинике дольше, чем собирался.
После того как Вера ушла, он вернулся в кабинет, но не сел за стол. Бумаги лежали нетронутыми. Монитор был погашен. Пространство вокруг казалось чужим – слишком знакомым, чтобы быть безопасным.
Он подошёл к окну. Снаружи город жил своей жизнью: машины, люди, случайные взгляды. Никто из них не знал, что сегодня он впервые за долгое время нарушил собственное правило.
Не спасать всё.
Он позволил проекту быть. Не потому, что верил в искусство. И даже не потому, что уступил аргументам. Он позволил его, потому что не смог сказать «нет» человеку, который смотрел на него не как на функцию.
Это было опасно.
Артём провёл ладонью по столу, словно проверяя поверхность на устойчивость. Внутри поднималось раздражение – на себя, на Веру, на ситуацию. Он не любил терять чёткость. А сейчас именно это и происходило.
Телефон снова завибрировал. Сообщение от Ильи Гордеева.
«Слышал, вы договорились с художницей. Интересный ход. Обсудим завтра».
Артём сжал челюсть. Интересный ход – значит, уже просчитанный. Значит, проект переставал быть только внутренним делом клиники. Он становился публичным. А публичность всегда требовала жертв.
Он отложил телефон и закрыл глаза.
Перед ним снова возникла Вера – не её лицо, а момент, когда он отдёрнул руку. Он вспомнил резкость своего движения и понял: она была не оправдана. Она была панической.
Он привык иметь дело с телами, разрезанными, уязвимыми, доверенными. Но живое, тёплое прикосновение – без необходимости, без перчаток – пугало больше, чем открытое сердце на операционном столе.
Потому что там всё было честно.
Здесь – нет.
– Соберись, – сказал он вслух.
Он подошёл к раковине и включил воду. Мыл руки медленно, как всегда, но теперь это было не очищение – попытка вернуть контроль. Вода стекала по коже, но ощущение не уходило. Он выключил кран и посмотрел на свои руки.
Руки не дрожали.