— Вот чудно, — произнес Павел, тяжело шагая по песку. — Чудно и обидно: все кручусь и кручусь рядом с домом, а попасть не могу. Вот опять Кинбурнская коса — совсем рядом дом.
— А откуда ты?
— Из Прогноев, тут рукой подать.
— Верно. Только порядок — есть порядок: время такое…
— Понимаю, — отозвался Павел. — В Покровку, что ли, ведете?
Автоматчики промолчали, делая вид, что не слышат. Но в этом их молчании он не почувствовал отчуждения, и сердце его, настрадавшееся за долгие месяцы фашистской неволи, билось возбужденно и радостно: «Наконец-то у своих. Значит, скоро можно будет опять драться, мстить гитлеровцам за все, что пришлось вынести…»
И все-таки Павлу Дубинде на этот раз повезло: дальше ему предстояло следовать в Херсон, путь лежал через родные, уже освобожденные Прогнои. Но везение это было горьким, оно не облегчило душу.
Дома он пробыл лишь одну ночь. Обнимая старенькую мать за плечи, Павел чувствовал, что не вынесет этих горьких минут, слыша такой родной и такой скорбный голос, полный безысходного отчаяния. Нечем было дышать.
— Паша, Пашенька, да что же это? Как же такое перенести? — заходилась в рыданиях мать. — Братьев-то твоих старших, Семена да Григория, погубили изверги. Сеня под Одессой сложил голову. А Гриша ден десять назад от тяжелых ран помер. Ох, господи!
— Ничего, мама, ничего, успокойся, — через силу говорил Павел. — Теперь я на свободе, рассчитаюсь за них, мама. За все рассчитаюсь…
— Отцу-то легче в сырой земле — не дожил до такого горя… И здесь, на селе, фашисты проклятые поиздевались. Земля пускай горит под ногами у них.
— Будет гореть, мама, — успокаивал ее Павел, понимая, что никакими словами такому горю не помочь. Но чем же и как еще можно поддержать мать в такие минуты?! — Мне пора, мама. Мне пора уходить…
— Куда же ты теперь, сынок?
— На фронт буду проситься. Сегодня же, прямо сейчас…
— Одно горе не приходит в дом: береги себя, Павлуша.
На рассвете мать вместе с дочерьми вышла проводить его, и он, закинув за спину вещевой мешок со скудным дорожным пайком, отправился в путь, не зная, не ведая, что ожидает его впереди и придется ли еще когда-нибудь возвратиться к домашнему порогу. Одно Павел знал твердо: что бы ни случилось в дальнейшем, сейчас у него цель одна — определиться в часть и как можно скорее взять в руки оружие.
БОЛОТНЫЕ ЧЕРТИ
Стояла уже вторая половина лета сорок четвертого года. Но здесь, в заболоченных лесах Белоруссии, куда Павла Дубинду забросила фронтовая судьба, он не переставал вспоминать родное Черное море, тосковал по своим товарищам-черноморцам, с которыми до последнего часа защищал Севастополь и о судьбе которых так ничего и не знал. Правда, сейчас, в эти дни, тоска стала понемногу утихать — стояла жаркая пора наступательных боев, и 293-й гвардейский полк 96-й стрелковой дивизии, в котором воевал Павел, все время рвался вперед. Немцы отводили, отчаянно сопротивляясь, и у полковых разведчиков было очень много работы. Порой они, казалось, не выдержат такой непомерной нагрузки, свалятся от усталости. Но Павлу Дубинде такая работа пришлась по душе. Именно такая — другой не пожелал бы. Для него это был словно бы праздник, хоть и трудный, полный смертельной опасности: наконец-то заветная мечта стала явью — теперь он находился у своих, в руках у него оружие, и он мог теперь сказать врагу то, что копилось на сердце еще с первых дней войны. И вот уже несколько месяцев Павел говорил с фашистами в полный голос, не давая им пощады и не щадя себя. С тех самых пор, как прибыл в этот полк из запасного соединения…
И все-таки ему очень хотелось вместе с друзьями-черноморцами войти освободителем в Севастополь, сейчас уже очищенный от гитлеровцев, окинуть взглядом с утеса сверкающую под солнцем знакомую бухту, вдохнуть полной грудью солоноватый воздух, наполненный неповторимыми запахами моря! Но не довелось Павлу увидеть светлых дней освобождения любимого города: пришлось сражаться с врагами вдали от родных берегов.
Горяч был Павел Дубинда и нетерпелив в своей сложной и трудной работе, но головы не терял никогда — ни в дерзких рейдах по вражеским тылам, ни в жестоких схватках с гитлеровцами. Умение мгновенно сориентироваться, не растеряться в сложной обстановке, отчаянная смелость и какая-то особенная флотская лихость позволяли ему, командиру взвода полковой разведки, совершать со своими ребятами стремительные вылазки в расположение противника, выходить порой из, казалось бы, самого безнадежного положения. Сколько же было таких вылазок с той поры, как идет он вместе со своим полком по вот этой истерзанной белорусской земле? И не сосчитать, наверно! И всякий раз в таких случаях приказ командования бывал, как правило, краток и предельно ясен: срочно, во что бы то ни стало взять «языка»! И как всегда, работа эта, требующая дерзости и смертельного риска, выполнялась взводом Павла Дубинды с ювелирной точностью.
Но сейчас, вот этой слякотной ночью, все обстояло значительно сложнее и непривычнее, хотя Павел шел, как обычно, во главе взвода и был уверен в каждом разведчике, как в самом себе. Совсем рядом, в каких-нибудь трехстах метрах, передовые посты гитлеровцев, но попробуй подойти к ним, если под ногами сплошная трясина. Немцы знают: болото непроходимо. Они спокойны, уверены в своей безопасности и с этой стороны никого, конечно, не ждут. Но именно поэтому и повел Павел своих разведчиков непролазным путем. Очень тщательно они готовились к этой вылазке и все-таки идти оказалось труднее, чем предполагали. Ночь стояла совсем слепая от темноты, ничего нельзя разобрать, словно впереди в нескольких шагах обрывалась, оканчивалась земля. Лишь под самыми ногами маслянисто поблескивала болотная жижа да чуть приметно проступали на темном фоне неба сухорукие ветви деревьев.
Разведчики шли уже часа два, но судя по всему, не преодолели и половины пути. Сыпал холодный дождь. «Мокроступы» — сплетенные из веток огромные лапти, надетые на сапоги, чтобы не провалиться, — и те помогали плохо. Нет-нет да кто-нибудь из идущих окунался по грудь в болотное месиво, скользкое и обжигающее, и тогда к нему кидались на помощь товарищи, протягивали заготовленные заранее ваги и вытаскивали из засасывающей трясины.
Павел понимал, что двигаться так дальше нельзя, что так и до рассвета не доберешься до вражеских передовых постов. А задача стояла яснее ясного — взять до утра «языка» и доставить командованию. Но если все же и удастся преодолеть это чертово болото, думал Павел, то ребята вымотаются окончательно и вряд ли у них хватит сил для предстоящей схватки с противником. А схватки такой, считай, не миновать… Надо что-то делать, на что-то немедленно решиться. Но что? Неужели из-за такого, казалось бы, пустяка может сорваться наступательная операция всего полка? Нет, это же немыслимо! Это черт знает что!..
— Стойте, хлопцы! — Павел остановил измученных разведчиков. — Если мы и дотянем до немцев, проку из нас будет мало: вымотаемся до самого жвака-галса. Надо что-то придумать.
Разведчики остановились, не подходя близко друг к другу — трясина, словно губка, ходуном ходила под ногами, — молча стояли полукругом, промокшие до нитки, злые на весь белый свет и на самих себя, на это чертово болото и на спокойно сидящих в теплых блиндажах гитлеровцев… Тяжело, загнанно дышали. Все они были молоды по сравнению с Павлом — а ему уже стукнуло тридцать! Некоторые были совсем юными, хотя воевали чуть не с первого дня войны и дело свое делали превосходно. Однако, как и сам Павел, ни один из них не видел сейчас никакого выхода из этого положения. И от этого все нервничали.
— По такой трясине хоть на лодке плыви, — усмехнулся невесело Борис Соколов, стряхивая с лица поток дождевых капель. — Пешим, пожалуй, не пройти, старшина.
Сек по лицам холодный дождь, шумел ветер в деревьях, пробирало сыростью до костей. Павел подумал, что уж если Соколов, один из самых опытных разведчиков, сомневается — удастся ли пройти этим болотом, значит, действительно дело никудышное. Но не уходить же в самом деле назад? Однако и вперед нет возможности продвигаться. И вдруг пришли ему на память далекие-далекие годы в родном селе Прогнои, соляные промыслы, озера с мягкой, проминающейся поверхностью, из которых брали соль. Поверхность походила на мягкую корку, по ней нельзя было пройти, она колыхалась под ногами, не выдерживала. Но они, мальчишки, нашли способ передвижения и тайком от взрослых пользовались им с веселой мальчишеской беззаботностью и удалью…
Павел отошел чуть в сторону, держа в руках вагу, и на глазах ничего не понимающих разведчиков лег на мшистую трясину и покатился по ней, перекатываясь с боку на бок. Перед глазами у него замелькали то беззвездное черное небо, то кусты, то пахнувшие болотной гнилью кочки.
— Ну как? — спросил он, поднимаясь. — Сойдет?