В качестве трех следующих пернатых наш соперник выбрал классических свиязей, шилохвостей и золотистых ржанок. Он прибегнул к технике с пальцами, но паразитирующие призвуки по-прежнему таились где-то во рту и горле, что, по моему мнению, часто случается при выборе птиц с односложным пением. Жан предпочел пернатых потруднее, но его техника требовала доработки: так как голос водоплавающих должен раздаваться над морской гладью, одновременно обширной и звонкой, почти все эти виды способны издавать мощный свист. Здесь у Жана возникли сложности, которые он мастерски преодолел, воспользовавшись микрофоном. Я же изобразил большого улита и среднего кроншнепа.
Пятый, и последний, тур. Финальная битва, дуэль, к которой я готовился с прошлого фестиваля. Чайка Жана против моей. Крик против дифонического свиста. Уже приготовившись к серебристой чайке Жана, вдруг слышу, что ведущий объявляет большого кроншнепа. Вот это да… Я лишился дара речи. Почему он отказался от своей восхитительной птицы? Я жаждал увидеть, как публика замрет, очарованная криком, подхваченным ветрами Луары…
Настала моя очередь. Когда ведущий произнес «серебристая чайка», Жан побледнел. Он не поверил своим ушам. Я поднялся на сцену один, вытянул руки и положил одну ладонь на другую. В садах замка Шамбор прозвучала та же акустическая иллюзия, которой я добился под мостом Абвиля. В конце выступления публика скандировала:
— Чайка! Чайка!
Моя судьба предрешена.
Меня единогласно объявили чемпионом Европы. С этим титулом закончился период обучения и началась истинная свобода. Мне больше не нужно было объяснять это отцу. Он сам все понял. Я принес обет молчания на следующие пять лет, погрузившись в учебу и саму жизнь. Я больше никогда не вернусь на сцену в одиночестве. И речи быть не может. Только с Жаном — единственным человеком-птицей, которого я знаю, с уникальным и редким талантом.
Похмелье
Мы встали в половине восьмого и отправились из отеля к замку. Я посмотрел на себя в зеркало: ну и рожа. Поездка выдалась не из приятных. В голове словно поселился поползень, который ритмично бьет меня клювом по вискам. В довершение всего — невыносимая вонь утиного помета, доносящаяся из багажника машины. Скорей бы со всем этим покончить. Я поделился с Рейнальдом своей бедой, и он посоветовал пить воду, что я и делал, отвечая теперь всем критериям конкурса с водоплавающими птицами. Мы по-прежнему не обсуждали пернатых, которым собирались подражать. Каждый раз, когда я затрагивал эту тему, обращаясь к Джонни, его отец перебивал меня:
— Сам увидишь.
На главной лужайке расставили большие столы. Организаторы позаботились об обеде, а мы должны были привлечь публику. Взяв микрофон в руки, какой-то мужчина обратился к толпе. Я не видел стойки для микрофона, что только в мою пользу: я свищу без помощи пальцев, а вот у Джонни возникнут трудности, придется отказаться от микрофона.
До чего же все эти церемонии затянуты! Сначала официальные речи мэра, депутата, сенатора, супрефекта и префекта. Мы провели, наверное, минут сорок на ярком солнце, и после всей выпитой воды мне не терпелось сбегать в туалет. Однако мы стояли в самом центре — никак не улизнуть. Я оказался в ловушке и внезапно проникся завистью к уткам, которые могут облегчиться прямо в корзине…
Наконец наша очередь. Все зависит от пяти птиц: необходимо составить список и передать его ведущему. Первым выступал Филипп. Он тоже владеет техникой с пальцами. Ведущий держал микрофон прямо перед ним, но чересчур близко. Подражания получились вполне точными, но микрофон усилил горловые призвуки, портящие общую картину. Затем вышел я. Губы не очень меня слушались, но звуки приятно разлетались благодаря микрофону.
Шилоклювка и перевозчик удались: я издавал только простые крики, которыми мастерски овладел. А вот пеганка подкачала: вышло сносно, но я не смог свистнуть в полную силу и громкость из страха обмочить штаны… Если кондоры и аисты практикуют уригидроз (испражнение на собственные лапы в целях охлаждения), то здесь, на глазах достопочтенной публики, такое вряд ли приветствуется…
Джонни вышел на сцену. Никогда не видел его настолько решительным. Имитирование первых четырех пернатых прозвучало очень убедительно — похоже, мы идем ноздря в ноздрю. Когда ведущий объявил его последнюю птицу — серебристую чайку, — я почувствовал, будто мне пустили стрелу в самое сердце… Что? Нет, серебристая чайка — моя. Моя!
Джонни аккуратно сунул пальцы одной руки в рот, накрыл ее второй ладонью и принялся кричать. Звуковая иллюзия поразительна. Он не может перевоплотиться в птицу физически, но я понял: в тот день публика пережила все то волшебство, которое я утратил…
Результаты конкурса никого не удивили. Джонни стал чемпионом Европы, а я его дофином. Две тысячи франков ему, тысяча — мне.
Мы вернулись в родную Пикардию. Поля ячменя и пшеницы все еще зеленели. Во время короткой остановки по пути Рейнал ьд отвел меня в сторону:
— Тебе по-прежнему нравится моя картина?
— Да, но она слишком дорого стоит…
— Помнишь, вчера я упоминал заинтересованного покупателя? Так вот, это был ты. Уступлю за тысячу франков.
О чем ты мечтаешь?
В следующие гады Джонни не принимал участия в конкурсах. Я продолжал один и даже предложил услуги гида на очередном фестивале. Первая апрельская экскурсия запланирована на субботу. Я купил взбитый кекс и яблочный сок. Вооружился биноклем, подзорной трубой, а также несколькими парами резиновых сапог на случай, если некоторые посетители не знают значения слова «болото». Организаторы позвонили мне и сообщили, что никто не записался. На вторую экскурсию кто-то все-таки пришел, а затем сработало сарафанное радио, и все больше людей заинтересовались мной в качестве гида-природоведа. Я с энтузиазмом рассказывал публике о жизни птиц и показывал им то, что она не видит или разучилась видеть.
Словно пастух, ведущий стадо к сочным пастбищам, я выискивал тайные тропинки, на которых водятся редкие птицы. До сих пор я проживал подобные моменты в одиночестве, но оказалось, что делиться своими наблюдениями с другими доставляет столько радости.
— Джонни тебя искал, — сообщил мне однажды отец. — Он вчера заходил в аптеку.
Прошло пять лет с конкурса в Шамборе, где мы виделись в последний раз. В будни я учился в университете в городе, а по выходным разгуливал по бухте в извечных резиновых сапогах. Я больше не участвовал в конкурсах птичьего пения и наслаждался свободным временем.
— Вот как? А чего он хотел?
— Я дал ему домашний номер, он позвонит.
В жизни родителей многое переменилось: они продали аптеку в Арресте, и теперь мы жили в Амьене. Когда Джонни пришел к нам в гости, мы увидели, что он сильно вырос и стал совсем другим. Он разительно отличался от юноши, которым был пять лет назад. Он рассказал, что получает стипендию, позволяющую ему учиться здесь, а затем перешел к главному:
— Жан, я накосячил. Взял машину родителей и проехал знак «Стоп». Знаешь, тот, что в Сен-Вале, у свалки.
— Конечно, он прямо под горкой! Коварное местечко…