— Много… — с жалостью произнес Григорий. — А в СИЗО сколько просидели?
— Почти три года…
— Это уже хорошо, — обрадовал собеседника Тополев. — Когда закон «день за полтора» наконец-таки выйдет, то срок сократится до пяти с половиной лет. А это, поверьте мне, очень много! В каком СИЗО сидели?
— В Матросской тишине и на Бутырке.
— Здорово! Я тоже на Бутырке девять месяцев отсидел. Сперва в два-восемь-восемь на БС, а потом в ноль-восьмой общей хате.
— Оформление закончилось? Давайте мне одежду, и я пойду, а то холодно тут у вас, — снова со злостью сказал Баблоян.
— А вы чего так ершитесь? Тут врагов нет! Мы не мусора, которые вас посадили, а такие же зэки, как и вы. А если вам в Бутырке или Матроске наговорили разной чуши про завхозов-козлов и дневальных-крыс, так это все тюремное народное творчество, не имеющее к реальности никакого отношения. Вот я, например, ни на какой должности на зоне не состою, зарплату не получаю, ментам не стучу, а здесь нахожусь от скуки и ради собственного интереса. В бараке целыми днями просиживать скамейку у телевизора скучно, поэтому я здесь и развлекаюсь, как могу. А вот Антон, который вам одежду подобрал, — дневальный, но при этом очень хороший парень и работает ради УДО и скорейшего освобождения. В лагере все выживают, как могут, и сокращают дорогу домой так, как позволяет им совесть. Кто-то работает, как вол, и не нарушает режим. Кто-то стучит, как дятел, за ништяки и положительную характеристику от оперов. Кто-то за бабки устраивается и уходит пораньше. А кто-то жирует на горе своих соплеменников и даже не подумывает выходить на свободу, потому что и здесь лафа. Козлы и суки[152] с крысами есть и на красной, и на черной стороне, причем на последней их заметно больше, но в основном здесь мужики, на которых и держится любая зона. Поэтому научитесь различать людей в лагере, чтобы в жир ногами сходу не попасть, и ведите себя с ними соответственно, а то ваш демарш с общением с нами через губу может быть понят неверно, а тут уже и до предъявы недолго добазариться. Я ясно излагаю?
— Предельно, — ответил Гагик, взял стопку одеждой и вышел за дверь.
— Не знаешь, кто это был? — спросил Гриша у дневального Антона.
— Банкир какой-то вроде. По его поводу Жукова на вахту вызвали для консультаций.
— Ну, тогда понятно, откуда столько гонора взялось! Ничего, скоро на землю спустится и станет другим человеком. Его, наверное, к Матвею Жмурину привезли, чтобы тот не скучал. Скоро какую-нибудь «шишку» из Центрального банка России посадят, чтобы у нас в лагере полноценное финансовое сообщество сидело с банкирами и регулятором заодно.
В течение всей недели к Баблояну в карантин пытались проникнуть блатные разных уровней, чтобы уговорить пойти в свой отряд, но Жуков и дневальные, как и требовали оперативники, не пускали их на территорию и даже не брали от них маляв, чтобы передать банкиру. Гагик сам вызвался на разговор с завхозом ПФРСИ и попросил дать ему мобильник, чтобы позвонить домой. Дневальный привел его в кабинет на втором этаже и ушел.
— Не могу, понимаешь? — объяснял ему Жуков. — Запрет на тебя стоит от мусоров! Сам начальник оперчасти с меня слово взял не давать тебе связи.
— Да я только один звоночек сыну сделаю: сообщу, что доехал и все! — продолжал просить Гагик.
— Я могу дать ему свою трубку, — заявил Гриша. — Я никому никаких обещаний не давал и на ментовскую тему клал с прибором.
— Всем попадет, если на вахте узнают! — предупредил завхоз.
— А как они узнают? От кого? Нас тут трое в комнате. Я не расскажу, ты тоже не станешь, а Гагику и подавно это не нужно. Поэтому пусть звонит, куда хочет! А если вдруг и узнают менты, то смело можешь все валить на меня: мне домой скоро.
— Хорошо. Звоните! — согласился Жуков. — Но говорить будете в нашем присутствии. Это мое условие.
— Согласен, — обрадовался Баблоян и взял у Григория сотовый.
Он разговаривал минут пятнадцать и в основном на армянском. Из тех фраз, что он произнес на русском, Гриша понял, что этап в эту колонию он купил и очень ждет от сына информации по встрече с каким-то большим человеком.
— Спасибо огромное! — поблагодарил банкир и отдал трубку Тополеву. — Сколько я должен за этот разговор?
— Нисколько. Я не бедный человек и могу себе позволить разговаривать по сотовому долго и другим давать такую возможность.
— От души! Этот звонок был очень важен для меня, — сказал Гагик и дал понять, что готов к дальнейшему общению, а не как давеча, при их первом разговоре.
— А почему вы не пошли в карантин к Мише Камазу? Были бы там, как у Христа за пазухой: с телевизором, прогулочным двориком, мягкими шконками и, главное, с постоянной связью по вечерам, — поинтересовался Жуков.
— Я не приемлю для себя режим и не собираюсь сотрудничать с мусорами! — гордо объявил Баблоян.
— Я слышал, вы купили себе этап сюда, на тройку? Если это правда, то почему именно сюда, на красную зону? — поинтересовался Григорий.
— Да, купил! За миллион рублей. Очень авторитетные люди подтвердили, что отсюда я смогу очень быстро освободиться по УДО — даже в этом году.
— Раньше расценки были намного скромнее, — усмехнулся Гриша. — С меня в 2015 году просили всего сто тысяч за выбор колонии.
— Цены растут! И не забывайте, что я в их глазах — миллиардер, а значит, и ценник для меня соответствующий.
— Ну да, это рынок: спрос рождает предложение, — подтвердил, ухмыляясь, Григорий, поняв, что либо его собеседник врет, либо его развели, как лоха. — А как вас могут освободить в этом году, если у вас срок семь лет? Подать на УДО можно только по достижении половины срока отбытия наказания, а он у вас только в 2018…
[152] Авторитетный сиделец, пошедший на сотрудничество с властями.