— А почему вы считаете, что я не тот, кто сможет побороть систему и вывести негодяев на чистую воду?
— Если бы вы были в звании капитана, ну, или майора, я бы мог вас представить в роли Дон Кихота, сражающегося с ветреными мельницами: романтика, ищущего справедливости. Но вы подпол, а такое звание заслуженно получают только непосредственные участники этой системы, чтобы не нарушать равновесие. Чем вы сейчас и занимаетесь. А белые вороны выше майора и не поднимаются — не пускают.
— Распишитесь в протоколе допроса, пожалуйста, — попросил Абрамов, потеряв к Грише весь интерес. Тополев внимательно прочитал документ и расписался в пяти местах. — С такой жизненной позицией, как у вас, Григорий Викторович, вы условно-досрочно никогда не освободитесь, — заключил уэсбэшник. — Можете идти: вас наверняка уже местные опера заждались с отчетом о нашей встрече.
В кабинете психологической разгрузки первого отряда Гришу ждали опер и Миша Ушастый. Они сидели за столом, пили кофе и общались, как старые друзья. Гриша рассказал, что приезд уэсбэшника связан с арестом Шеина и его заявлением о незаконном увольнении с работы. Про вымогательство умышленно умолчал, чтобы не вызывать лишних домыслов и разговоров. Завхоз и оперативник остались довольны полученной информацией, и каждый тут же побежал докладывать выше по своей инстанции.
В праздничный день двенадцатого июня отрядники решили сотворить режимное мероприятие для отчета и организовали турнир по бильярду в помещении школы на втором этаже над первым отрядом. Дима Оглы записал Тополева в участники от барака и не ошибся: Гриша занял первое место и заработал уважение как участников турнира, так и сотрудников администрации, победив в финале самого Медведя — завхоза пресс-отряда. Григорий в очередной раз поймал себя на мысли, что если бы не та сотка Ушастому, то не учился бы он в ПТУ, не работал в клубе, не было бы к нему такого хорошего отношения со стороны отрядников и дубаков, а, зная свой характер, он давно бы уже схлопотал не одно взыскание, и вся его поездка сюда пошла бы коту под хвост. А так он был при ПТУ, где ему обещали выписать поощрение за отличную учебу и окончание курса, при клубе, где он мог, официально работая, смотреть кино на большом экране с прекрасным звуком, играть в пинг-понг, заниматься на тренажерах и слушать новости и музыку по радио, получать поощрения за проведение концертов. Нахождение в первом отряде позволяло ему дружить с работниками столовой и, соответственно, получать дополнительное питание, лишнюю кружку чая, более свежий хлеб, маргарин, дополнительный сахар и даже сгущенку. За то, что Григорий писал столовским ходатайства в суд, они кормили его жареной картошкой с луком и приносили свежий творог, сделанный из деревенского парного молока. Так что быт и досуг у него были обеспечены, а это немаловажно на зоне.
Июньский денежный транш от родственников очень быстро разошелся не совсем по назначению. Ушастый разрешил Грише иметь собственный мобильный телефон, но только кнопочный, и за пять тысяч рублей передал ему маленькую черную трубочку. Еще три с половиной тысячи ушли на оплату дополнительного питания в столовой, а восемьсот рублей (со скидкой) — за сто шестую на три месяца. Остальные деньги он положил на свой счет «Зоны-телеком», однако быстро заметил, что эти деньги закончились, хотя разговаривал он мало и недолго. Выяснилось, что кто-то запомнил его пин-код и пользовался карточкой без спроса, спустив за три дня весь его месячный лимит. Пришлось покупать новую карту.
Дима Оглы за рисование стенгазеты и плакатов расплачивался с Тополевым конфетами и чаем, а Милка — новый дневальный первого отряда — даже приносил ему вкусные бутерброды из мишиных запасов за составление красивых графиков дежурств и списков с днями рождения осужденных. То, что раньше Гриша делал всегда просто так, для души, и чтобы убить время, теперь, не стесняясь, творил за натуральный расчет.
В пятницу десятого июня Тополева вызвали в спецчасть за документами. Он надеялся, увидеть извещение о назначении судебного заседания по его ходатайству об УДО, но это оказались два ответа из прокуратуры. Первый — о продлении срока разбирательства по его заявлению от первого июня, а второй — сам ответ от третьего числа того же месяца. Смысл его был в том, что, раз в ИК-3 по бумагам никакой синагоги не было, собрание девяти евреев было незаконным, поэтому выписанные нарушения были абсолютно правильными, а увольнение со швейки связано с систематическим невыполнением плана, хотя во время работы Тополева в цеху такового и не было. Конечно, он сильно расстроился и собрался было опротестовать это решение в более высокой инстанции, но вспомнил о своем договоре с Новиковым, о его ревностном отношении к жалобам вообще и отказался от этой идеи, прекрасно понимая, что потерять может гораздо больше, чем приобрести. Гриша подумал, что уэсбэшник, конечно же, знал о формулировках в тексте отказа прокуратуры и, скорее всего, попросил вручить эти письма только через два дня после его отъезда. Поэтому в Гришином дневнике появилась новая запись:
«В общем, мой план действий на ближайшее время ясен до мелочей. Если я не ухожу по УДО, подаю в августе на восьмидесятую — замена оставшейся части наказания более мягким видом наказания: исправительными работами. Если и там «бородаˮ, тоуезжаюв октябреобратнона трешку. Тамв декабресноваподаюна УДОи в марте2017 года — на восьмидесятую. Потом, в июнеследующегогода, — опятьна УДО. И в октябрепо звонку — домой. Шестоеоктября — какразпятница, освобождаться — милоедело: всевыходныевпереди. Сидетьгораздолегче, когдау тебяестьподробныйпландействий, относительнонедалекийсроки обустроенностьв планебытаи досуга».
Ваньку Балабошина неожиданно вывезли с зоны пятнадцатого июня. По дружбе его за сутки предупредили нарядчики под страхом расправы со стороны администрации. Иван, конечно, очень хотел остаться на семерке, но оспаривать приказ начальника уже не успевал, да и не хотел подставлять коллег. Все, естественно, понимали, что этот отъезд связан с его длинным языком. Балабошин любил поразмышлять вслух на тему несправедливости и нарушений законов в ЛИУ-7. Его даже вызывал к себе на разговор Ашурков — начальник колонии — и просил прекратить вести дезорганизующую коллектив деятельность, но Ваня, видимо, выводов из этой беседы не сделал. Даже Новиков с главным отрядником Карпиком не смогли ему помочь.
Двадцатого июня, ко дню выпускного в школе, работники клуба подготовили праздничный концерт, который, естественно, вел Григорий. Николай Степанов своим шикарным оперным баритоном исполнил несколько собственных песен под гитару, а Тополев спел «Березы» и «Журавлиную песню», после которой прослезились даже взрослые дамы, а также прочитал стихотворение Асадова «Как много тех, с кем можно лечь в постель». Зал был в восторге и долго хлопал всем участникам. Учительницы пообещали ходатайствовать перед руководством колонии о поощрениях. Правда, Новиков, как главный по культурно-воспитательной работе, был, как всегда, не всем доволен.
— Дмитрий, почему вы не обеспечили женщин цветами? — возмущенно спрашивал он. — Это вам минус! А у вас, Григорий, как я посмотрю, вдруг неожиданно талант прорезался? Что это у вас за бирка такая на груди не по уставу?
— Алексей Владимирович, какую бирку дали при заезде, такую и пришил, — пояснил Гриша, при этом сильно держа Оглы за руку и сдерживая его гневный порыв ответить.
— Интересно, как ему видится вопрос с цветами? — возмутился Дима, когда Новиков ушел. — Тут на зоне цветочного магазина нет, а рвать с клумбы… Он же первый мне взыскание за это и выпишет! Козел он все-таки! Умеет хорошее настроение испортить…
В этот день Гриша наблюдал интересную картину, как Ушастый и Удав у нарядчиков изучали карточки приехавших новым этапом. Торги за вновь прибывших начинались между завхозами заранее. Оплатой могло быть что угодно: например, за перевод к себе электрика из четвертого отряда Миша отдал аквариумного сомика, а за обиженного завхоз восьмого предлагал пять кустов роз. Тополев представил, какая битва была за него, когда он приехал.
За более чем два месяца пребывания на семерке Гриша выучил зону, как свои пять пальцев, и не мог не упомянуть о ней в дневнике.
«Если начинать движение от шлюза с воли, то справа вход в помещения комнат длительных свиданий, а слева — в короткие свидания и получение передач и посылок, там же проходил личный досмотр приезжающих родственников и гостей. Прямо — выход из шлюза и дальше, путаными коридорами открытого лабиринта из локалок, — к вахте. По дороге дверь налево в ЕПКТ — барак единого камерного пространства для самых отмороженных, направо — в ШИЗО. Небольшое административное здание вахты из шести кабинетов, двух стаканов и дежурки, напротив которой — выход в промзону с двумя рамками контроля. Две комнаты оперов, служба безопасности, заместители начальника и спецчасть.
При выходе в жилку зоны открывается чудный вид: много зелени, деревьев — в основном ели лет по сорок. Футбольное поле — где-то семьдесят процентов от настоящего. Прямо — корпус столовой, правее — двухэтажная медсанчасть, большая, как районная больница. Далее идут два двухэтажных барака, и в конце торцом стоит банно-прачечный комбинат с кочегаркой. Напротив, через дорогу от бараков пятого и седьмого отрядов — «девятая ротаˮ: такздесьназываютпресс-отряд. За ней, ближековходу, — баракитретьегои четвертогоотрядови баракшестого — угломк футбольномуполюза егодальнимиот входаворотами. Вдольвсейстенышестогобаракаподкрышей — надпись: «Главное — не то, чточеловеко себеговоритилидумает, а то, что он делает».
По правому краю поля — здание десятого отряда. Храм и клуб располагаются под одной крышей, но разделены стеной. По фасаду — красивая мозаика высотой пять метров. Клуб пристроен к трехэтажному зданию, которое расположено за ним. Первый этаж — это первый отряд с большой локалкой полной цветов, кустов и деревьев; на втором этаже школа и бильярдная, а на третьем — комната удаленной связи с судом, кабинеты психолога и отрядников. К внутреннему углу клуба пристроена металлическая лестница из железных прутьев, ведущая к крыше здания. На втором произвольном этаже по этой лестнице сидели нарядчики, а на третьем был запасной вход в клуб и радиорубка. За храмом — здание восьмого отряда, за ним — СУС, а напротив него карантин. Между карантином и кочегаркой — маленький домик за колючей проволокой. Сейчас он пустует, а раньше в нем жили все обиженные зоны.
В каждом бараке живут осужденные, распределенные по трудоустройству. Барак хозобслуги и завхозов — первый отряд, швеи живут в третьем, пятом и шестом, четвертый — инвалидный — для тех, кто не может работать по состоянию здоровья или возрастным ограничениям, восьмой — слесарка, гараж, теплицы, стройбригада, десятый барак — для работников цеха пластиковых окон, а «девятая ротаˮ —экспериментально-исправительно-фильтрационныйбарак.
Промка состоит из основного здания в три этажа, где первые два — это швейка, а третий — ПТУ. Больше половины здания обветшало и непригодно для работ. Стены и потолок разрушены. Вместо кирпичной кладки — металлические листы для кровли. Там расположили свинарник. Отдельно стоящий барак в один этаж — столярка. В дальнем от входа углу промки — здание с цехом по производству пластиковых окон. За ним теплицы.
Все свободное пространство в колонии используется под огороды для столовой. Теплицы отделены от ЕПКТ высоким забором с колючей проволокой. С левого края основного полуразрушенного здания промки расположились гаражи автосервиса, где можно ремонтировать автомобили. Один из бизнесов зэков совместно с ментами — найти в интернете убитую тачку, купить ее, вложить денег в ремонт и запчасти и потом продать как почти новую.
Любимое издевательство местных дубаков — растяжка «паучокˮ. Этокогдазэкаставятлицомк стенкев поземорскойзвездына три-пятьчасов, а каждыйпроходящиймимодубакбьетегорезиновойдубинкойкудапридется, чащевсегопо седлу [107] . Либо растяжка, либо ШИЗО. Растяжка — без последующего выговора, поэтому никто не ропщет и не жалуется: все хотят на УДО или восьмидесятую. Жаловаться начинают только после отъезда из ЛИУ-7, но круговая порука во ФСИН сглаживает углы и устраняет остроту заявлений формальными отписками или уговорами забрать жалобу».
Юра Ездоков был довольно долго закрыт для общения после случившегося с ним, но в Грише он увидел именно того, с кем ему захотелось первым поговорить, излить душу и спросить совета. И он рассказал свою историю.
— Когда я был еще совсем молодым, на даче с друзьями выпили и пошли гулять. До нас вдруг докопался пьяный в хлам мужик. Ну, мы поматерились друг на друга и разошлись. Но мужик, видимо, разобиделся на нас, догнал и набросился с ножом. Одному порезал жопу, а мне воткнул нож в живот с проворотиком. Как я выжил, даже не представляю! Три сложнейших операции, огромная потеря крови. Врачи говорили родителям, что я не жилец. Но я выкарабкался, вышел из больницы, и тут меня арестовывают по статье 111 — нанесение тяжких телесных повреждений. Оказалось, что кто-то из его друзей, увидев, что пьяный бык совсем распоясался и калечит ножом всех подряд, ударил того поленом по башке. Этот пьяница оказался заместителем начальника местного РУВД[108]. Когда он пришел в себя, то развернул все дело так, что ему вменили самооборону, а нам — уголовную статью. Как будто мы на него напали, избили его до полусмерти, а он только оборонялся. Мне, как самому пострадавшему, дали четыре года, а остальным по семь-восемь. Отсидел, вышел по УДО, завел семью, родилась дочка. Открыл свое дело — сеть точек по ремонту обуви в Брянске. Крышу от успеха снесло. Выпил на работе, захотелось продажной любви, поехал в ночной клуб, познакомился с охранником, сняли двух девиц, приехали к нему в один из магазинов «Секонд-хенд», которые он охранял. Выпили, закусили, я вышел в туалет, вернулся, а охранника нет. Пошел его искать и в коридоре чудом краем глаза заметил его, прячущегося за дверью с железной палкой в руках. У нас завязалась драка. Девчонки оказались сообщницами охранника и уже успели набрать несколько сумок добра. Одна из них стукнула меня бутылкой по голове. Я вырубился. Жители квартиры над магазином услышали крики и звуки борьбы и вызвали наряд полиции. Приехали менты. Меня отправили в больницу, а этих отпустили. Когда я выписался и пришел в отделение давать показания, следак заявил мне, что те ребята заплатили и к ним претензий и вопросов нет, а с меня двадцаточка — и тогда тоже вопросов не будет. Так мне обидно стало! Я отказался и стал добиваться справедливости. «Ну не может же снаряд в одну воронку дважды попадать», — подумал я. Первый раз не повезло, второй раз-то точно я прав, правда на моей стороне! Меня арестовали как рецидивиста ввиду старой судимости. Четыре заседания мирового суда, хотя в девяноста девяти случаях из ста назначают только одно. Даже старый судебный пристав, который поначалу говорил, что, мол, все вы тут «не виноваты», после приговора поменял свое мнение и сказал, что не меня должны были судить, а их. В общем, новый срок четыре года, развод, потеря бизнеса… Выхожу по УДО. И теперь уже по новой — пять с половиной особого режима по той же статье 111, но в этот раз уже за дело. Справедливо осудили! Я избил своего соседа у себя дома во время пьянки за то, что он неуважительно вел себя со своей женой. Сперва сидел в ИК-8, рядом с твоей трешкой, а потом приехал сюда, на семерку, за УДО. Меня как инвалида распределили в четвертый отряд. На еженедельном обходе лагеря руководством колонии я спросил Ашуркова про свои деньги на ларек. Их тогда уже больше месяца не зачисляли на мой лицевой счет. Хозяйка обвел меня пристальным взглядом и вместо ответа на вопрос сделал мне замечание за обрезанные носки ботинок. Сказал, что может наказать меня за порчу казенного имущества. Я ответил, что на улице жара и в этих ботинках ходить уже невыносимо, а положенные мне сандалии на складе не выдали. Тогда Ашурков предложил мне купить сандалии в ларьке, а я напомнил ему, как на восьмерке уже писал подобную жалобу, и директора ларька уволили после этого. Что по закону администрация сперва должна предоставить сандалии бесплатно — и только потом торговать ими в ларьке. После такого выступления меня в тот же день перевели в девятый отряд, а там семеро качков вместе с завхозом отметелили меня перед отбоем до потери сознания, а затем сбросили с лестницы вниз. Все в отряде — даже те, кто работал в ночную смену на промке, — по требованию опера написали, что лично видели, как я упал с лестницы сам, чем и нанес себе тяжкие увечья: рассечение брови, подбитый глаз и выбитые зубы. После медсанчасти меня перевели к вам в первый отряд. На вахте пригрозили пальчиком и сказали, чтобы больше никогда не жаловался. Я подал ходатайство в суд на перережим в колонию-поселение. На комиссии меня все поддержали единогласно, а на суде прокурор сказал, что администрация меня не поддерживает. Обманули, получается…
— Так, может, тебе обратно вернуться на восьмерку? Или боишься, что там еще хуже будет? — спросил Гриша.
— В отличие от Темы, меня в ИК-8 ждут как родного, я был там на хорошем счету. Только там с условно-досрочным совсем кисло: мало кого отпускают. Потому сюда и приехал.
— А что с Темой не так? — поинтересовался Тополев.
Артем Корнилов недавно распределился в их отряд, с разрешения Ашуркова закупал оптом коробки с сигаретами в Казахстане и продавал их в розницу зэкам дешевле, чем в ларьке. Бо́льшую часть прибыли он отдавал Ушастому, а тот делился с Новиковым.
— Артем на восьмерке кинул одного авторитетного зэка на девятьсот тысяч рублей по этим сигаретам и сбежал сюда, на семерку, а теперь боится, что его отправят обратно. Там его ждут с нетерпением, и он это прекрасно знает. Поэтому из страха стал шнырем[109] у Ушастого и Удава, отдал им больше половины украденного, кормит их и поит, снабжает сигаретами, терпит и трясется, не ропщет и ни на что не жалуется, стоит на растяжке на вахте и вскакивает с места при первом крике дневального «отряд, внимание!».
[107] По мягкой точке, заднему месту.
[108] Районное управление внутренних дел.
[109] Шнырь или шестерка — осужденный, обслуживающий авторитетных зэков за покровительство или материальные ценности.