Новый 2016 год! Это была вторая праздничная ночь, которую Гриша отмечал в неволе. Они с семейниками наготовили кучу вкусных салатов, подогрели мясо в микроволновке девятого отряда и уселись провожать старый год в восемь часов вечера. Наелись от души, чокались одноразовыми стаканчиками с колой и желали друг другу самого главного: скорейшего освобождения.
Еще с утра Гриша поздравил всех, кого хотел, по телефону с наступающим, чтобы не заниматься этим не совсем приятным для него делом в канун торжества. После застолья он прилег отдохнуть на часок, чтобы к полуночи вернуться за стол и встретить бой курантов вместе со всеми, но крепко заснул и проспал до самого утра.
В праздничные дни в колонии был подъем в семь часов, а не в шесть. В первый день нового года всем дали выспаться аж до восьми. Гриша проснулся счастливым и довольным: в следующем году уже точно домой.
Вечером ему позвонил Альянс — смотрящий за СУСом. Поинтересовался, перевел ли Гриша деньги Ферузу.
— Нет, не перевел. И не собирался, — ответил он.
— Ты же обещал в пятницу! Или у тебя что-то изменилось? — продолжал напирать Альянс.
— Я никому ничего не обещал! Феруз, наверное, неправильно меня понял. Я сказал, что с шантажистами переговоров не веду и их требования не выполняю.
— Ты пойми, он уже свое слово дал, что деньги будут. Поэтому платить придется.
— Ну, раз он слово дал, то пусть и платит сам, — дерзко заявил Гриша. — Я слова точно не давал.
— Все! Завтра ты будешь ебаться! — закричал в трубку Феруз, слышавший весь разговор, и оборвал связь.
Тополев встал со шконки и пошел в каптерку в полной уверенности, что сейчас же последует звонок с вахты с требованием немедленно явиться к операм. Но звонка не было. Вместо этого через десять минут в барак прибежали Кирюша, завхоз тринадцатого, и Камаз — завхоз карантина. Стали искать Гришу. Влетев в каптерку, Камаз ударил Григория меховой шапкой по лицу и замер в испуге, увидев его бешенный взгляд. Кирилл схватил своего коллегу за руку и знаком предостерег от дальнейших действий.
— Нас Феруз прислал тебе накостылять! — признался Кирюша. — Что ты ему такое сказал, что его аж трясет от злости? Говорят, он даже телефон Альянса вдребезги расфигачил.
— Что он заслужил, то и сказал, — еле сдерживая себя от охватившей его ярости и жажды ответных силовых действий по отношению к обидчику, сквозь зубы процедил Гриша.
— Ладно, Гриш, не держи на нас зла! — продолжил Кирюша. — Сам понимаешь, Новый год, синька… Мы еще от вчерашнего не отошли, а тут Феруз звонит и требует бежать в восьмой и проучить какого-то Гришу. Я и подумать не мог, что это он про тебя. А Камаз тебя вообще не знает, поэтому и вспылил. Не со зла!
В этот момент зазвонил мобильник Камаза.
— Да! Да, Феруз! Как ты сказал, так и сделали. Да! Все! — отчитался завхоз карантина перед положенцем и убрал трубку в карман.
— Ладно, мы пойдем. Всех с Новым годом! — попрощался Кирюша, и они ушли.
Соболев какое-то время сидел, разинув рот, а потом сказал:
— Умеете вы, Григорий Викторович, приключения на свою задницу найти!
На следующий день увидев Гришу, Камаз подбежал к нему и крепко пожал руку, сказав, что таких, как он, всегда уважал и хотел бы еще раз извиниться за вчерашнее.
На швейке вовсю кипела работа. Из-за отставания от сильно завышенного плана всех работников цеха было решено вывести на работу в праздничные дни — с третьего января — по отдельному приказу начальника колонии. Киба сильно нервничал. Он лично гарантировал Шеину и Бойко, что до десятого января вся партия формы для работников заправочных станций будет сшита. Взамен ему пообещали поощрение и внеплановое свидание с женой. Чем ближе подходил срок подачи ходатайства о его условно-досрочном освобождении, тем большего его колбасило. Он уже откровенно срывался на хамство с подчиненными, на крик и прямые угрозы. Назревал конфликт с коллективом, который, как мог, пытался сдержать Григорий, объясняя оскорбленным бугром мужикам непростую ситуацию в жизни их начальника. Он всячески сглаживал ежедневные острые стычки, чем также вызывал раздражение Кибы. Напрямую с Гришей тот конфликтовать не хотел, поэтому активно подливал масла в огонь через Хозяйку, осложняя и без того непростые отношения Григория и Шеина.
Так, второго января ДПНК Патрон сфотографировал Григория на камеру своего регистратора рядом со столовой в неустановленных правилами внутреннего распорядка ботинках. Тополев приобрел их буквально несколько дней назад у обиженного Феди Уголька за две тысячи рублей. Это были шикарные черные зимние ботинки на меху. В положняковых демисезонных, сделанных из самой дешевой свиной кожи и на тонкой подошве, Гриша мерз и постоянно мучился от насморка. А в этих прямо вздохнул с облегчением, но, как оказалось, ненадолго. Вечером от него потребовали принести чудо-обувь на вахту и расписаться за очередное — уже шестое — нарушение. Гриша решил порезать ботинки большими швейными ножницами, чтобы они больше никому не достались, и в таком виде принес их Патрону.
Третьего января Григорий после обеда вышел с промки на отоварку к магазину и наткнулся на Шеина.
— Я навел о вас справки в вашем криминальном кругу и среди сотрудников Бутырки, — начал беседу начальник колонии. — Все говорят, что с вами нельзя иметь дело, — сказал он и пристально посмотрел на собеседника исподлобья.
Гриша молча глядел на него и дерзко улыбался.
— Да и здесь вы тоже уже успели накосячить: непогашенные обязательства перед Косенко и Будянским, и не только…
— Это вам Витя Мещенков рассказал? — раздраженный явным враньем, резко отреагировал Тополев. — Так он врет, потому что лживый насквозь. Он тут в конце года пытался про меня слухи распускать, за что был слегка побит. Даже в новогоднюю ночь в бараке побоялся появиться! Но ему этого, видимо, не хватило.
— Хотите сказать, что мои сведения неверны?
— Я хочу сказать, что всегда надо слушать обе стороны конфликта перед тем, как делать выводы и принимать решения.
— Говорят, что вы тяжело расстаетесь с деньгами. И это может для вас не очень хорошо закончиться, — понизив тон, почти шепотом сказал Шеин.