— Конечно, продолжим! Как деньги загонишь на счет — сразу начнем! — соврал Гриша.
На следующий же день после этого Грише позвонил Матвей и поинтересовался, не изменилась ли его позиция по их совместной работе. Тополев подтвердил, что готов, но только на озвученных ранее условиях. Жмурин хмыкнул и сказал, что перезвонит позднее, предложив Григорию самому набрать его, когда согласится работать без зарплаты ради будущих огромных бонусов.
За несколько дней до освобождения Гриша все-таки решился и позвонил своей последней жене Ларисе. Он тайно надеялся, что она обманула и не выбросила все его вещи.
— Привет, Ларис! Это Гриша. Узнала?
— Узнала… — нерешительно и слегка испугавшись ответила бывшая.
— Я хочу заехать к тебе в эти выходные и забрать свои вещи. Мне в Решетниково в квартиру за ними зайти или в дом?
— Все твои вещи я выкинула на помойку! — закричала она отвратным голосом. — И не звони мне больше никогда! Я вышла замуж за клинского прокурора, и, если что, он тебя на новый срок упечет! Понял? Попробуй только сунься ко мне!
— А твой новый муж про твое уголовное прошлое в курсе? — спокойно спросил Григорий, не ведясь на скандальные провокации Ларисы. Она тут же заткнулась и гневно засопела в трубку. — Я прекрасно знаю, что ты замужем за дальнобойщиком из Твери. Совет вам да любовь! Зная твою жадность и расчетливость, я никогда не поверю, что ты смогла выкинуть дорогущие шмотки, альбомы с редкими марками и мой ноутбук с принтером.
— Я ничего себе не оставила! — снова крикнула она, но уже не так яростно.
— Ты хоть понимаешь, что оставила меня без нитки? Это все не одну сотню тысяч стоило!
— Скажи спасибо своему Валерусику! Он довел меня до такого состояния.
— Бог тебе судья, Лариса. Зло всегда возвращается еще бо́льшим злом. Я это теперь прекрасно знаю. Живи спокойно. Я претензий к тебе не имею.
— А какие еще претензии ты… — вопила она в трубку, но Тополев уже нажал на отбой.
Третьего октября утром Гриша проснулся с четким желанием написать стихотворение в честь своего освобождения. Душа требовала дать выход скопившейся энергии. Он схватил тетрадку, ручку и практически на одном дыхании написал:
Глава 5. Запах свободы
В пятницу шестого октября 2017 года Гриша проснулся раньше всех. На улице было еще темно, и восьмой отряд крепко спал. Похрапывания и стоны доносились с разных сторон спального помещения, превращаясь в незабываемую мелодию, которую Тополев слушал последний раз в жизни. Хотя в России от сумы и от тюрьмы зарекаться нельзя, Григорий внутренним чутьем понимал, что таких приключений в его жизни уже достаточно и в будущем любые тонкие моменты надо будет избегать и обходить стороной.
Только теперь, лежа на шконке почти вольным человеком, в нескольких часах от свободы, ему показалось, что последние три года пролетели как один день, и он осознал, что с ним в действительности произошло. В свои почти сорок четыре года он не имел собственного угла, никаких сбережений, не считая тех, что сумел накопить в последние пару месяцев, торгуя на деньги Баблояна. Были родственники, но не осталось семьи. Да и друзья в одночасье пропали, как только он сел. Поэтому Гриша решил, что сегодня начинается новый этап его жизни, который он не имеет права спустить в унитаз так, как поступил с прежними годами.
Он вдруг поймал себя на мысли, что именно сегодня начал понимать всех тех, кто боялся выходить на свободу, нервничал перед освобождением и тянул время до последнего, лишь бы не покидать это благодатное место. На зоне все было ясно и понятно, на много месяцев вперед предрешено. Здесь все знают тебя, а ты знаешь каждого. Тут не надо думать о завтрашнем дне и хлебе насущном. В этом месте гарантированы кров и еда, просмотр телевизора и теплая вода из крана в бане, общение по душам и клубы по интересам. На воле всего этого в ближайшее время точно не будет, поэтому освобождение сулило Григорию только трудности и порождало кучу вопросов, на которые у него пока не было ответов. Он старался отгонять от себя неприятные мысли о будущем и думать только о хорошем.
Вчера вечером ему звонили Лариса и Таня. Обе еще раз предложили забрать его из колонии и отвезти к себе. Куда — к себе? Зачем к себе? Да, конечно же, после трех лет воздержания ночь с женщиной была бы очень кстати, но Тополев не хотел начинать новую жизнь с обмана и лжи. Он дал обеим слово, что они обязательно увидятся в ближайшее время и поговорят.
Нарек накануне подтвердил, что забрал ключи от съемной квартиры у Калинкиной и приедет к ИК-3 около полудня. Это были хорошие новости.
Вдруг напротив кровати Тополева кто-то сильно захрапел. «Гарик Матевосян! — подумал Гриша и снова погрузился в раздумья. — Всегда надо искать плюсы: даже в самом плохом, что с тобой произошло. Да, три года изоляции — это ужасно, но я не могу сказать, что это выброшенные годы. Наоборот! В колонии и тюрьме я многое узнал, познакомился с интересными людьми: банкирами, госслужащими, крупными бизнесменами и яркими спортсменами. Отсеял через сито времени и проблем ненужный шлак в своем окружении, завел новых знакомых, научился говорить „нет“ и быть жестким, думать в первую очередь о себе и своих близких. Я окончательно поверил в себя, в свою физическую силу и умственное превосходство».
Огромный плюс был и в том, что покидал он это заведение чистым — без тюремных наколок, долгов и пустых обещаний. Если с последними двумя пунктами у большинства зэков получалось выходить, то татуировки делали многие. Тимонин много раз соблазнял Григория набить что-нибудь на тело, поскольку частенько был должен ему денег и предлагал расплатиться услугами в виде тату, но всякий раз получал отказ. Любая особая примета — это лишний повод докопаться до тебя для полицейских, а для свидетелей — опознать в тебе преступника, даже если ты не виноват. Молодые люди не понимают этого и набивают в разных местах красивые картинки, а те, кто подурнее, — еще и тюремные наколки для понтов, хотя воровской жизнью не живут и даже не собираются.
Затем Григорий вдруг подумал о своем везении, связанном с так называемым президентским днем, когда тебя выпускают из мест лишения свободы на сутки раньше календарного срока заключения. Его три года должны были закончиться восьмого октября, но благодаря этому закону и тому, что день освобождения выпадал на выходной, он сможет увидеть свободу аж на два дня раньше — шестого. «Украсть» хоть что-то у срока — уже здорово, а тут целых двое суток! «И все-таки грустно на душе… Уходить не хочется, — снова подумал Гриша. — Что там со мной будет? Как сложится жизнь? Как примут родные? Одни вопросы…» С этими мыслями он и заснул снова, убаюканный посапыванием соотрядников.
В шесть утра его растолкал ночной дневальный Давыдов:
— В баню идешь? Вчера вроде просил разбудить тебя перед подъемом.
Григорий вскочил, надел тюремную робу, взял с собой заготовленный еще с вечера пакет с мыльно-рыльным и вольными вещами и побежал на улицу.
В бане он, как обычно, мылся в одиночестве. В этот раз ему не надо было стираться, поэтому он решил постоять под струями горячей воды как можно дольше, затем как следует намылил мочалку и смыл с себя всю тюремную грязь. Выбросив в ведро свою зубную щетку, бритву, банные принадлежности и лагерную одежду, он с превеликим удовольствием оделся в вольнячку: джинсы, майку, свитер на молнии и кроссовки. Часть вещей он успел купить у Бори Нестерова до его освобождения, а теплую куртку и обувь выменял у дневальных ПФРСИ на зарядное устройство к своему мобильнику. Сам же телефон он хотел продать новичкам в отряде за десять тысяч, но пока был в бане, в отряд пришли дубаки с операми и отшмонали его из курка в ванной.
Когда мужики начали собираться на работу в промзону, к нему подошел Баблоян и, улыбнувшись, сказал:
— Хорошей дороги тебе, дорогой! Жду твоего звонка из дома вечером. Буду скучать без тебя, но надеюсь, что скоро увидимся на свободе.
К Грише начали подходить соотрядники, и каждый старался что-то пожелать, пожать руку и просто улыбнуться. Ему казалось, что он покидает свою большую семью и уходит в неизвестность, навсегда закрывая дверь в тот мир, где ему было хорошо телом и уютно душой.