Гаррик едва не опрокидывает стул, так сильно смеётся, стуча по столу, словно Лира только что рассказала лучшую шутку в мире. Яррик лишь покачивает головой, на губах появляется кривая ухмылка — его веселье тише, но не менее заразительное.
И вдруг смеётся даже Риан, обычно самый сдержанный: низкий, глубокий смех перекатывается по комнате, словно гул воды. Я чувствую на себе взгляд и поднимаю глаза.
Тэйн смотрит на меня и улыбается. Не той резкой улыбкой, что он показывает своим людям, а мягкой, живой. Я не удерживаюсь и улыбаюсь в ответ, слегка, но искренне. Тепло в его взгляде на мгновение вытягивает меня из горя.
— Всё в порядке, Амара, — говорит Яррик с лёгкой улыбкой. — Наша мать была уверена, что ждёт близнецов. Имена уже придумала. Когда родился только Гаррик, она решила не сдаваться, пока не появился я.
— К несчастью для отца, мама всегда добивалась своего, — фыркает Гаррик, смеясь.
Риан смеётся вместе со всеми, и за столом вновь вспыхивает лёгкий, добрый смех.
Когда веселье стихает, а разговоры переходят в привычное, спокойное русло, мой взгляд задерживается на Валенe. Он, как всегда, молчалив, но в его взгляде отражается мягкое, понимающее тепло, будто он видит глубже, чем остальные.
— Как ты оказался в Огненном Клане? — спрашиваю я. — То есть, работая с Тэйном?
Стол мгновенно стихает, и все взгляды обращаются к магу.
Вален встречается со мной взглядом. Его выражение, как обычно, спокойное, тёплое, собранное, но в глубине глаз мелькает что-то ещё. Древнее. Мудрое.
— Я сам его нашёл, — говорит он просто.
Я не скрываю удивления. Перевожу взгляд на Тэйна, но он молчит. Только наблюдает за Валеном с тихим, почтительным вниманием, которого я не ожидала.
— Почти всю жизнь я провёл в Клане Воздуха, — продолжает Вален, — изучая равновесие стихий, древние рукописи и… пророчества. Одни давно потеряны, другие сохранились лишь частично. Загадки, написанные исчезающими языками, полуправды, спрятанные в стихах.
Он не смотрит на Тэйна, но я ощущаю, как смысл сказанного будто поворачивается в его сторону.
— Однако одно пророчество я запомнил особенно, — говорит Вален. — В нём шла речь о человеке, что поднимется во времена смуты. О том, кто не впишется ни в одну дорогу. Кто понесёт ношу, которую никто не сможет до конца понять.
Он делает короткую паузу.
— Оно было неясным. Не таким, как пророчество о Духорождённой, но знаки были. Достаточные, чтобы идти за ними.
Моё дыхание перехватывает при упоминании «Духорождённой».
— Но ты нашёл Тэйна, — тихо произношу я.
— Я искал юношу, который стремился бы понять каждый путь, не потеряв себя ни в одном из них, — говорит Вален, наконец бросая взгляд на Тэйна. — И понял: независимо от того, говорило ли пророчество о нём, именно он изменит ход того, что грядёт.
Тэйн молчит, но мышцы на его челюсти едва заметно напрягаются. Он отводит взгляд, всего на миг. Я смотрю на него по-настоящему. Не как на военачальника. Не как на учителя. А как на человека, идущего по дороге, которую, возможно, он сам не выбирал. Как и я.
«Мы не всегда выбираем то, что нас зовёт», — сказал он тогда. «Только то, ответим ли мы».
Я поворачиваюсь к нему, голос звучит мягче:
— Ты упомянут в пророчествах?
Тэйн встречает мой взгляд, спокойно и непроницаемо. Не отвечает сразу. За столом воцаряется тишина, остальные замирают, слушая.
— Похоже, что да, — говорит он наконец.
Он поднимает кружку и медленно делает глоток, не отрывая от меня взгляда. Тихое признание, скрытое под слоями того, что он пока не готов произнести. И всё же оно говорит само за себя.
Мой взгляд скользит между Валеном и Тэйном.
— Вы не сказали мне.
Вален аккуратно ставит кружку на стол.