И их тоже.
Резкий удар в рёбра возвращает меня в реальность. Я успеваю поднять руки, перехватываю удар, но дыхание всё равно сбивается.
— Всё ещё медленно, — спокойно говорит Тэйн, делая шаг назад.
Я резко выдыхаю, чувствуя, как злость поднимается изнутри. Не на него, а на себя.
— Ты колеблешься, — произносит он. — А именно колебание решает, устоишь ты или упадёшь.
Стискиваю зубы. Вален говорил то же самое. Боги, они что, тренируются вместе произносить это?
Я сглатываю, заставляя себя не опускать взгляд. Не могу позволить себе проиграть. Если не научусь, если не стану сильнее, то смерть моих родителей будет напрасной. Не только их, а всех, кто погиб той ночью, когда сожгли деревню.
— Ещё раз, — я сжимаю кулаки.
Тэйн коротко кивает. И снова двигается.
Вечером в столовой стоит привычный гул. За одним столом смеются, за другим говорят вполголоса. Звякают миски, стучат деревянные ложки. В воздухе густо висит запах жареного мяса, свежего хлеба и тушёных овощей. Я опускаюсь на скамью рядом с Лирой. Каждая мышца болит, ноги словно налились свинцом, плечи горят, а руки ноют от усталости. Тянусь к кружке, пальцы дрожат, едва заметно.
Лира молчит, наблюдая за мной, пока разрывает кусок хлеба пополам. Потом её взгляд скользит к моим рукам. Мне не нужно смотреть, чтобы понять, что она видит: под кожей проступают свежие синяки, тяжесть осела глубоко в костях после часов ударов, падений и блоков.
— Вид у тебя… неважный, — выдыхает она, качая головой.
— Приятно слышать, — тихо усмехаюсь, поднося ложку ко рту.
— Ты себя загоняешь, — Лира не улыбается.
Ничего не отвечаю. Потому что не знаю, что сказать.
— Дай угадаю. Тэйн? — она отрывает новый кусок хлеба, глядя прямо.
Я издаю короткий звук, что-то между смешком и стоном.
Лира вздыхает, наклоняется чуть ближе и понижает голос:
— Ты не станешь сильнее, если надорвёшь себя раньше времени.
— У меня нет выбора, — делаю глоток воды, стараясь не выронить кружку из дрожащих пальцев.
Лира сжимает губы. Ответ ей явно не нравится. Она просто берёт хлеб и кладёт мне в руку.
— Ешь.
Поднимаю взгляд. Она не отводит глаз, не даёт отступить. Она права. Я тяжело выдыхаю, разминая шею, принимаю хлеб из её руки.
Лира всё так же смотрит внимательно, серьёзно, будто готовится сказать то, чего я не хочу слышать.
И наконец произносит тихо, но твёрдо:
— Ты не вернёшь их, если погубишь себя.
Слова бьют, будто кулак под рёбра. Неожиданно, глубоко, больно.
Я замираю.
Пальцы сжимают хлеб, дыхание застревает в груди. Несколько секунд я слышу только звуки вокруг: стук посуды, гул голосов, чьё-то тихое смеющееся эхо.