Юрий Любимов: путь к «Мастеру»: читать начало книги онлайн

Иешуа Га-Ноцри появляется во второй главе романа – «Понтий Пилат». Я читаю небольшой отрывок, касающийся внешности Иешуа: «И сейчас же с площадки сада под колонны на балкон двое легионеров ввели и поставили перед креслом прокуратора человека лет двадцати семи. Этот человек был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта – ссадина с запекшейся кровью…»

Любимов просит актеров обратить внимание на то, что структура булгаковского романа чрезвычайно сложна: это роман в романе. Ершалаимские главы о Понтии Пилате и Иешуа Га-Ноцри описывает нам Воланд, который утверждает, что лично присутствовал на балконе у Понтия Пилата, а затем в саду, когда прокуратор беседовал с Каифой. Выходит, что Воланд является автором антиевангельской версии евангельских событий. Хотя, безусловно, все персонажи вышли из-под пера гениального Михаила Булгакова.

После краткой презентации Иешуа Любимов переходит к разведению мизансцены. Иешуа выходит на авансцену и стучит по пожарному занавесу (которого в репетиционном зале, разумеется, нет), после чего занавес медленно поднимется и начнется действие.

Затем на сцену выйдет Автор – Бьерн Гранат. Иешуа пойдет вдоль сотканного из шерсти занавеса – символа судьбы и времени. Булгаков, как известно, верил в судьбу и в злой рок. Любимов вновь подчеркивает, что занавес – действующее лицо спектакля и требует к себе уважения.

Юрий Петрович вспоминает, как трудно оказалось раздобыть в Советском Союзе нужное количество шерсти: занавес для «Гамлета» был огромным – двенадцать на десять метров. Любимову пришлось прибегнуть к помощи председателя Совета министров СССР Алексея Николаевича Косыгина. Косыгин распорядился выписать для театра необходимые триста килограммов шерсти, которой хватило даже на пошив костюмов для актеров.

Идея создания огромного вязаного занавеса принадлежала главному художнику Таганки Давиду Львовичу Боровскому (он проработал в театре тридцать лет и оформил более двадцати спектаклей), а его, в свою очередь, вдохновила жена, вязавшая на спицах.

Иешуа слегка дотронется до занавеса, и он «оживет»: начнет медленно двигаться. Время начинает свой отсчет от рождения Христа, время завертит судьбы героев романа. Затем занавес остановится и на сцену выйдет Левий Матвей – Пьер Вилкнер. Ему надо будет встать у распятия. Юрий Петрович бурчит, что забыл про Понтия Пилата с его верным псом Бангой. Понтий Пилат у нас есть – это Матиас Хенриксон, а вот пса пока не утвердили. Ищут. Пилат зовет свою собаку: «Банга! Банга!» Это первая реплика в спектакле, и обращена она к собаке. Показательно.

Левий Матвей, задыхаясь от переполняющих его чувств, закричит: «Свет!.. Вечный, вечный свет! Я, Левий Матвей, его верный и единственный ученик!» Его восклицание заземлит презрительная реплика Воланда за сценой «Ты раб!». Пилат стонет: «Ты не усвоил ничего из того, чему учил тебя Иешуа. Ты жесток, а тот жестоким не был!» Затем раздается голос Иешуа: «Опасаюсь, что путаница эта будет продолжаться долгое время. Ты неверно записывал за мной. Сожги ты, прошу, свой пергамент». «Нет, нет, нет!» – озираясь вокруг, хрипло выкрикнет Левий Матвей.

Юрий Петрович дает распоряжения актерам: Левий Матвей – фанатик. На сцене он появится в религиозном трансе. Он поднимет руку с пергаментом и начнет маршировать, как это делают демонстранты на параде с транспарантами «Да здравствует КПСС!».

Христос (Любимов забывает свои наставления актерам и называет Иешуа Христом) закроет лицо руками, он прячется от фанатизма своего ученика, затем он удалится – почти бегом, но вдоль занавеса. Любимов говорит, что Левий Матвей – единственный ученик Иешуа, его последователь и биограф, хотя сам Иешуа от него открещивается: «Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил». Потому он и бежит от этого фанатика куда подальше.

Снова раздается голос Воланда (артист Пер Мюрберг): «Ты хотел бы ободрать весь земной шар, снеся с него все живое, из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом. Ты глуп!»

Любимов замечает, что в коротеньком прологе на Левия Матвея со всех сторон сыплются укоры и оскорбления: Воланд называет его рабом и глупцом, да и Иешуа от него открещивается, а он всего-навсего писатель-биограф. На него летят все шишки, а ему хоть бы хны: он гордо шагает по сцене с высоко поднятым, как знамя, пергаментом. Он делает свое дело.

Затем на сцене появляется Михаил Александрович Берлиоз – Ян Бломберг; он выступает с трибуны и заявляет публике о своем злополучном кирпиче: «Ну-с, так, сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собой, разумеется, если мне на Бронной свалится на голову кирпич…»

Воланд стоит спиной к зрителям, на реплике Берлиоза он поворачивается и выдает свою знаменитую фразу: «Кирпич ни с того ни с сего никому на голову не свалится. Ну а вы умрете другой смертью. Вам отрежут голову…»

Любимов посмеивается: «Это предупреждение всем атеистам Советского Союза». Берлиоз надменно вопрошает: «Враги? Интервенты?» Воланд разуверяет его: «Нет. Русская женщина, комсомолка».

Любимов спрашивает у актеров: «А вы знаете, господа артисты, когда появился СССР – Союз Советских Социалистических Республик?» Кто-то предполагает, что это произошло после Первой мировой войны, в период революции; кто-то – что перед Второй мировой войной… Любимов говорит, что государство под названием СССР появилось на карте мира 30 декабря 1922 года. Хорошо, что напомнил, я забыла, думала, что после смерти Ленина в 1924 году.

Иванушка Бездомный – Юхан Рабеус, любимец шведской публики, в «Пире во время чумы» у Любимова играл Дон Гуана, Фауста, Сальери и Герцога. Юхан ушел от нас в самом начале репетиций, его заменил другой Юхан, по фамилии Линделль.

Юхан Рабеус намучился с режиссером в пушкинской пьесе, хотя после премьеры он получил самые похвальные рецензии от шведских журналистов.

Иван Бездомный должен вбежать в зал, матерясь на чем свет стоит. Юхан Рабеус вбегает и произносит почему-то английское ругательство на четыре буквы: «Fuck!» Юрий настораживается: «У шведов что, и мата своего нет?» Я отвечаю, что есть, конечно, но он у них связан с чертями, сатаной и с дерьмом. Перечисляю: «jävla, dra åt helvete, fan, satan, helvete, helsike, jävla skit», a еще у них есть проклятье «sjutton» – «семнадцать». У шведов и цифры – ругательства. Любимов подозрительно смотрит на меня: «Семнадцать у них мат? Почему семнадцать, а не двадцать пять?» Я сама не раз спрашивала у шведских друзей, почему именно «семнадцать» попало в разряд проклятий? Одна из версий такова: магическое число семнадцать способно вызвать из небытия верховного скандинавского бога Одина. Другое объяснение – что к площадной виселице вели семнадцать ступеней, но единого мнения на этот счет у шведов нет. У нас тоже есть несчастливое число тринадцать – чертова дюжина. Верили же люди, что если за одним столом соберутся тринадцать человек, то один из них вскоре умрет; несомненно, это суеверие связано с Тайной вечерей. Верили также в средневековую легенду, что в колдовских шабашах принимали участие тринадцать персон: двенадцать ведьм и сатана (зеркальное отражение двенадцати апостолов и Христа). Любимов отмахивается от меня, я совсем ему голову заморочила. «Ну, пусть тогда орет – семнадцать или про чертей!» – морщится режиссер. Юхан Рабеус тут же выполняет пожелание режиссера, вбегает на сцену со шведскими проклятиями, числительным и своей репликой: «Перестаньте психовать, сволочи!» Затем идет музыкальная тема Бога и слова Иешуа: «Мы теперь будем всегда вместе, Пилат. Помянут меня, помянут и тебя».

Понтий Пилат – Матиас Хенриксон – вопрошает: «Но ты мне скажи, казни не было? Молю тебя, скажи, не было?» Иешуа утешает его, как врач больного: «Ну, конечно не было. Это тебе померещилось». Пилат почти умоляет его: «Ты можешь поклясться в этом?» Иешуа заверяет его: «Клянусь».

Затем на сцену выходит процессия поющих «дуриков» из психиатрической клиники доктора Стравинского, которыми дирижирует спутник Воланда – Коровьев. «Дуриков» сопровождают сотрудники клиники в белых халатах. Коровьева у нас играет Матс Бергман – один из сыновей великого кинорежиссера Ингмара Бергмана, который одновременно с нами репетирует на Малой сцене Драматена пьесу Юкио Мисимы «Маркиза де Сад».

В компании «дуриков», как окрестил их Любимов, принимают участие все актеры, за исключением Христа – Иешуа, Мастера и Маргариты: они пока не могут находиться вместе. Коровьев и кот Бегемот издеваются над несчастными «дуриками», царапают их, кусают и плюют на них.

Любимов хочет, чтобы «дурики» спели старинную сибирскую песню каторжан «Славное море – священный Байкал», как у Булгакова в романе, но актеры вдруг спонтанно затягиваю свою традиционную застольную «шнапсовую» песню, которая пришлась по душе Юрию Петровичу. «Вот-вот, хорошо, они так перепили, что очутились в дурдоме. Их прямо всех трясет, алкоголиков!» – похвалил режиссер актеров. «Мы – трясущиеся идиоты!» – задорно подхватили актеры. «Правильно! Вы же сумасшедшие!» Актеры дружно хохочут: «Это наше естественное состояние». Юрий Петрович говорит про осветительные «грили» – рампы в полу. «Какие еще грили?» – недоумевают актеры. «На них мы будем вас жарить», – посмеивается режиссер, а вместе с ним и весь актерский состав.

Любимов вспоминает, что, когда он ставил «Трехгрошовую оперу», во время очередного зонга держал в одной руке раскаленную сковородку, а в другой – кусок мяса; перед началом мелодии он бросал кусок мяса на сковородку, мясо шипело, и актеры начинали петь.

Я слушаю, перевожу и восхищаюсь фантазией Любимова. Он продолжает: «У людей на Западе отрыжка, когда поют: "Сначала хлеб, а нравственность потом!" А в России – бурная реакция!»

Во время репетиции сцены с доктором и Бездомным Юрий Петрович вспомнил историю с воспаленным ухом. Когда он был молодым и играл в Театре имени Вахтангова Ромео, при фехтовании партнер поранил ему ухо. «Я тогда бегал с голыми ногами, а бабы бегали за мной. Так вот, у меня распухло ухо, я всю ночь орал от боли. Пришлось утром бежать к врачу, он меня осмотрел и сказал: "Терпите. Я вас забинтую, а вы терпите". А боль была нестерпимая! Меня повезли к профессору, я перед ним снял повязку. Профессор оттянул мне ухо и назидательно заявил своим студентам, что это редчайший случай воспаления хрящиков и ухо может сгнить и превратиться в хворост, который пекут домохозяйки. "Кто вам повязку накладывал?" – поинтересовался профессор. "Доктор", – ответил я. "И правильно сделал, а то бы жидкость пошла в мозг и вы бы сошли с ума"». Юрий Петрович передернулся от воспоминаний о своем проколотом ухе: «Вот и ты так, – говорит он Коровьеву – Матсу Бергману. – Загляни пациенту Бездомному в зрачки, в ушах поройся, стукни молоточком по колену. Ты же доктор психиатрической клиники».

После песнопения и всяческих хулиганств на авансцену выходит Воланд – Пер Мюрберг, он играл у Любимова в «Пире во время чумы» Скупого рыцаря и Командора – Каменного гостя. Воланд раскачивается на маятнике, вглядываясь в зал, с репликой «Люди как люди… Любят деньги, но ведь это всегда было… человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны. Легкомысленны… Квартирный вопрос только испортил их…».

Любимов зачитывает вслух описание иностранного специалиста Воланда, посетившего с неожиданным трехдневным визитом Москву: «…росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой – золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом – иностранец».

Воланд – брюнет, как и черный пудель, в образе которого явился Фаусту Мефистофель.

В рукописи 1932 года, которая называлась «Великий канцлер», внешность консультанта-иностранца больше напоминала облик Мефистофеля: «Верхняя губа выбрита до синевы, а борода торчит клином. Глаза показались необыкновенно злыми, а рост хозяина неимоверным. Внушительный мужчина, а рожа кривая». В последних редакциях борода у Воланда отсутствовала, рост – «просто высокий», зато появилась легкая хромота и трость с набалдашником в виде пуделя.