Юрий Любимов: путь к «Мастеру»: читать начало книги онлайн

Ершалаимская, библейская тема Понтия Пилата и Иешуа у Булгакова в романе появляется трижды. Первый раз – это прямой рассказ самого Воланда. Второй раз ершалаимская тема всплывает во сне Иванушки Бездомного, в третий раз Маргарита читает рукопись ее возлюбленного мастера.

В романе Булгакова Воланд утверждает, что он «лично присутствовал при всем этом». И на балконе у Понтия Пилата, и в саду, когда римский прокуратор разговаривал с Каифой, и на помосте… Мефистофель тоже убеждает Фауста: «Так говорите вы. Но я, который был при этом, скажу другое…»

Первый вариант романа, который Булгаков начал писать в 1928 году, назывался «Копыто инженера». В нем не было еще ни Мастера, ни Маргариты, а только Воланд, Иван Бездомный и Берлиоз. Имена их менялись, но сами эти три персонажа оставались неизменными. Воланд рассказывал воинствующим атеистам подлинную историю о Понтии Пилате и Иешуа. Позволю себе небольшое отступление, связанное с персонажем Воланда. Один из моих любимых писателей XX века – итальянец Курцио Малапарте. Испытывая огромный интерес к Советской России, он приехал на несколько недель в Москву весной 1929 года, когда и познакомился с Михаилом Булгаковым. Курцио Малапарте надеялся увидеть у власти представителей пролетариата, живущих по пуританским законам, а вместо этого встретил эпикурейскую партийную элиту, во всем копирующую Запад, предающуюся скандалам и коррупции. У Малапарте появилась идея написать роман-хронику о жизни новой московской «коммунистической аристократии». Первоначальные названия романа – «Богпас-убийца», «По направлению к Сталину», «Принцессы Москвы». Окончательное название романа – «Бал в Кремле». На его страницах появляется не только Сталин, но и Горький, Луначарский, Демьян Бедный, Маяковский, а также Булгаков.

О встречах Булгакова с Малапарте стало также известно из мемуаров второй жены писателя Любови Евгеньевны Белозерской. И третья жена писателя, Елена Сергеевна, упоминала имя итальянского журналиста в связи с бурным романом их приятельницы Марики Чимишкян.

В своей книге «О, мёд воспоминаний» Любовь Белозерская описывает автомобильную прогулку, в которой принимали участие ее муж, Марика и она сама: «Погожий весенний день 1929 года. У нашего дома остановился большой открытый "Фиат"… В машине знакомимся с молодым красавцем в соломенном канотье (самый красивый из всех когда-либо виденных мной мужчин). Это итальянский журналист и публицист Курцио Малапарте (когда его спросили, почему он взял такой псевдоним, он ответил: "Потому что фамилия Бонапарте была уже занята"), человек неслыханно бурной биографии, сведения о которой можно почерпнуть во всех европейских справочниках, правда, с некоторыми расхождениями… Настоящее имя его и фамилия Курт Зуккерт. Зеленым юношей в Первую мировую войну пошел он добровольцем на французский фронт. Был отравлен газами, впервые примененными тогда немцами…»[11]

Сам Курцио Малапарте описывает не одну встречу с Михаилом Булгаковым. В романе «Волга рождается в Европе» он упоминает об их встрече в Большом театре, где они сидели в партере и смотрели балет «Красный мак» на музыку Рейнгольда Глиэра с непревзойденной балериной того времени Мариной Семеновой. Вдвоем они прогуливались по улицам Москвы в пасхальные дни и говорили о Христе. Я проверила в календаре: Пасха в 1929 году выпадала на 5 мая. Значит, у нас есть точная дата их встречи. В «Мастере и Маргарите» встреча с таинственным иностранцем происходила в один из майских дней, «в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах…». Булгаков по гороскопу – Телец, он родился в Киеве 3-го, а по новому стилю – 15 мая 1891 года.

Само собой напрашивалась мысль: а не является ли Курцио Малапарте одним из вдохновителей образа Воланда, помимо Мефистофеля, конечно? Неким штрихом к созданию таинственного современного «иностранца»? Жаркий майский день, прогулка с загадочным итальянцем, беседы о Христе… В итоге один из них написал книгу о Христе, Понтии Пилате и о дьяволе, а другой в 1951 году в Италии снял по собственному сценарию фильм «Запрещенный Христос» (Il Christo proibito), получивший приз на I Берлинском кинофестивале в Западном Берлине. На Каннском кинофестивале фильм был номинирован на «Золотую пальмовую ветвь».

Любопытно сравнить характеристику молодого брюнета – «красавца в соломенном канотье» – в воспоминаниях Белозерской (предмету ее восхищения 9 июня 1929 года исполнялся 31 год, а ее мужу 15 мая – 38 лет) с булгаковским описанием «иностранца», принесшего неимоверный хаос в советскую столицу: «Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом – иностранец…»

Малапарте не мог прочитать роман Булгакова: он вышел в 1966 году, через девять лет после смерти итальянского писателя. Но в те пасхальные дни 1929 года они много говорили о Христе. «Где спрятан Христос в СССР? – вопрошал Малапарте Булгакова. – Как зовут русского Христа, Христа советского?» И сам давал ответ: «"Наплевать!" – вот имя русского Христа, Христа коммунистического…»

В незаконченном романе «Бал в Кремле» Малапарте спрашивал Булгакова, в каком из его персонажей скрывается Христос. Речь шла о «Днях Турбиных». Булгаков ответил, что в его пьесе у Христа нет имени: «Сегодня в России герой Христос не нужен…» Малапарте продолжал вопрошать: «Ты боишься назвать его имя, ты боишься Христа?» «Да, я боюсь Христа», – признавался Булгаков. «Вы все боитесь Христа. Почему вы боитесь Христа?» – не унимался итальянец. Малапарте пишет, что полюбил Булгакова в тот день, когда увидел, как тот, сидя на площади Революции, молча плакал, глядя на московский люд, двигающийся мимо него, на эту убогую, бледную и грязную толпу с мокрыми от пота лицами. Он добавлял, что у движущейся мимо Булгакова толпы было такое же серое бесформенное лицо, такие же погасшие водянистые глаза, как у монахов, отшельников и нищих, присутствующих на иконах Божьей Матери. «Христос ненавидит нас», – тихо произнес тогда Булгаков.

Малапарте подробно описывает дни русской Пасхи, когда из громкоговорителей на столбах возле церквей звучал раскатистый голос Демьяна Бедного (прообраз поэта Ивана Бездомного), председателя «Союза воинствующих атеистов и безбожников», автора «Евангелия от Демьяна» («Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна»), где рассказывается о Христе, сыне молодой проститутки Марии, рожденном в доме терпимости. «Товарищи! – вопил Демьян Бедный в громкоговоритель. – Христос – контрреволюционер, враг пролетариата, саботажник, грязный троцкист, продавшийся международному капиталу!»

У входа на Красную площадь, на стене рядом с часовней Иверской Богоматери, под огромным плакатом «Религия – опиум народа» висело пугало, изображавшее увенчанного терновым венцом Христа с табличкой на груди «Шпион и предатель народа!». В часовне, под распятием, Малапарте увидел прибитую разъяснительную табличку: «Иисус Христос – легендарный персонаж, никогда на самом деле не существовавший…» (Не этого ли доказательства требует Берлиоз от Ивана Бездомного?) На одной из колонн Большого театра, на тогдашней площади Свердлова (ныне Театральной), висел репродуктор. Из него раздавался голос Демьяна Бедного: «Христос не воскрес! Он пытался взлететь в небо, но был сбит доблестной красной авиацией…»

Малапарте вспоминал, что этот голос, как удары плетей, отражался от Китайгородской стены. «Россия – страна страха (La Russie est la pays de la peur), – заключил он, – где все боятся…» При посещении Мавзолея Ленина Малапарте спросил: «Почему вы забальзамировали его? Вы превратили его в мумию…» Ему ответили: «Мы не верим в бессмертие души». Малапарте заключил, что «смерть для коммуниста есть гладкая, компактная стена без окон. Холодный, герметически закрытый сон. Пустота, вакуум… Остановившаяся машина…»

У Любови Белозерской есть еще замечания о Малапарте: «На его счету много острых выступлений в прессе: "Живая Европа", "Ум Ленина", "Волга начинается в Европе", "Капут" и много, много других произведений, нашумевших за границей и ни разу на русский язык не переводившихся. Если судить только по названиям, то они обличают крен влево. Но не всегда было так. Сначала поклонник Муссолини, потом его ожесточенный противник, он поплатился за это тяжелой ссылкой на Липарские острова. Умер он в 1957 году. У его смертного одра – по сообщениям иностранных источников – дежурил папский нунций, чтобы в последний момент он не отринул обрядов католической церкви. Но это я забежала вперед, а пока это обаятельно веселый человек, на которого приятно смотреть и с которым приятно общаться. К сожалению, он пробыл в Москве очень недолго»[12].

После войны Малапарте безуспешно пытался примкнуть к рядам Итальянской компартии. Если верить легендам, сопровождавшим его всю жизнь, партбилет он получил посмертно, а перед смертью принял католичество. Одни обвиняли Малапарте в преклонении перед фашизмом, другие – перед коммунизмом. Многие недоумевали: соответствует ли фактам то, о чем пишет Малапарте? Почему именно с ним случались события, которые не происходили с другими? Ответ простой: настоящий писатель видит в жизни то, чего не замечают другие. Искусство в том и заключается, чтобы увидеть необыкновенное в обычном.

Лучшую характеристику дал себе сам писатель, назвав себя «проклятым тосканцем», ценящим свободу превыше всего: «Только свобода и уважение к культуре убережет Европу от времен жестокости…»

У булгаковского Воланда «правый глаз черный, а левый почему-то зеленый». Думаю, в создании образа Князя тьмы не обошлось и без германского верховного бога войны и победы, повелителя «чертога мертвых» Валгаллы – одноглазого Вотана. Булгаков признавался: «Очень люблю Вагнера». (Любимов же не разделял это пристрастие писателя.) «Последний полет» Воланда с голой ведьмой Маргаритой (в редакции романа за 1934–1936 годы), несущейся в тяжелом бархате, напоминает «Полет валькирий»: «Амазонка повернула голову в сторону мастера, она резала воздух хлыстом, ликовала, хохотала, манила, сквозь вой полета мастер услышал ее крик: "За мной! Там счастье!" Мастер же крикнул Воланду: "Куда ты влечешь меня, о великий Сатана?"»

Сцена третья, «Понтий Пилат». Любимов думает, кого бы взять на роль боевого товарища и охранника Понтия Пилата – центуриона Марка Крысобоя. «Крысобой – это холодный и убежденный палач!» – поясняет он.

Любимов рассказывает ход действия. Пилат едва заметно сжимает виски и повторяет в оцепенении: «О боги, боги, за что вы наказываете меня? Опять она, непобедимая, ужасная болезнь, от нее нет средств, нет никакого спасения… Попробую не двигать головой…»

После этой реплики режиссер советует актеру Матиасу Хенриксону слегка покачаться от боли, но не слишком. Пилат садится и, не глядя, протягивает руку, в которую секретарь почтительно вкладывает кусок пергамента. Пятый прокуратор с гримасой нестерпимой боли бегло проглядывает написанное. Перед Понтием Пилатом стоит Иешуа со связанными руками. Воланд наблюдает за сценой, сидя на кубе.

Пилат тихо обращается к арестованному Иешуа: «Обвиняемый, ты подговаривал народ разрушить ершалаимский храм?» Иешуа пытается сделать шаг вперед по направлению к Пилату: «Добрый человек! Поверь мне…» Пилат его резко обрывает: «Ты меня называешь добрым человеком? Ты ошибаешься…»

Пилат требует к себе Крысобоя. Появляется Крысобой – актер Ян Нюман. Пилат насмешливо говорит ему, что преступник называет его «добрым человеком», и просит Крысобоя объяснить арестованному, как надо разговаривать с римским прокуратором, тут же предусмотрительно добавляя: «Но не калечить…» У Крысобоя в руках плеть, которой он бьет обвиняемого Иешуа. Тот падает от удара на землю. В первых редакциях романа Иешуа называет людей «симпатичными», а не «добрыми».

Любимов просит актеров пройтись по тексту, а тем, кто до сих пор не выучил текст, просто читать реплики.

Привожу подробно весь текст сцены с некоторыми замечаниями режиссера. У Крысобоя перебит нос, поэтому он гнусавит: «Римского прокуратора называть игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?» Иешуа хрипло отвечает: «Я понял. Не бей меня…» Пилат, у которого раскалывается от мигрени голова, больным голосом спрашивает: «Имя?» Иешуа пытается ему ответить: «Мое?» Пилат: «Мое мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое». Иешуа: «Иешуа». Пилат: «Прозвище есть?» Иешуа: «Га-Ноцри». Пилат: «Откуда ты родом?» Иешуа: «Из города Гамалы». Пилат: «Родные есть?» Иешуа: «Нет. Я один в мире».

Любимов подчеркивает, что это очень важная реплика, ее нужно произнести так, чтобы донести смысл одиночества, обреченности и отчаяния Христа. Он-то понимает, что все его ученики и сторонники разбегутся от страха при первой же возможности. «Он один. И некому ему помочь», – говорит режиссер, снова называя Иешуа Христом.

Идем дальше по тексту пьесы. Пилат спрашивает: «Знаешь ли какой-либо язык, кроме арамейского?» Иешуа кивает: «Знаю, греческий…» Пилат не дает ему договорить: «Так это ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ?» Иешуа оживленно, но потом испуганно отвечает: «Я, добр… Я, игемон, никогда в жизни не собирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это бессмысленное действие».

Окружавшие Пилата, включая его секретаря, удивленно вглядываются в Иешуа. Пилату надоел этот причудливый арестант, он поскорей хочет от него избавиться и спрятаться куда-нибудь в тень: «Записано ясно: подговаривал разрушить здание храма. Так свидетельствуют люди». Иешуа снова торопится с ответом: «Эти добрые люди, игемон, ничему не учились и все перепутали. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной».

Наступает пауза, Пилат тяжело смотрит на Иешуа. В это время за ними, неподалеку от креста, проходит Левий Матвей – актер Пьер Вилкнер. Пилат раздраженно: «Повторяю, но в последний раз, перестань притворяться сумасшедшим, разбойник. За тобой записано немного, но достаточно, чтобы тебя повесить…» Иешуа: «Все ходит, ходит один. С козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты, прошу, свой пергамент! Но он вырвал его у меня и убежал». В этот момент мимо Иешуа пробежит Левий Матвей. Пилат потирает висок и брезгливо спрашивает, хотя он не видит Левия Матвея: «Кто такой?» Иешуа охотно ему отвечает: «Левий Матвей. Он был сборщиком податей, и я с ним встретился на дороге. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно, даже оскорблял, вернее думал, что оскорбляет, называя меня собакой, но, послушав меня, стал смягчаться, наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мной путешествовать…» Пилат взывает к секретарю: «О, город Ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик податей, вы слышали, бросил деньги на дорогу!» Секретарь Пилата – актер Бьерн Гранат – растерянно улыбается. Иешуа: «Да. Он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны».

На сцену выходит Автор – Бьерн Гранат – со своей репликой: «Пилат скалился на солнце, томился, и в тошной муке мысль о яде вдруг соблазнительно мелькнула в больной его голове…» Любимов напоминает актерам, что Булгаков сам мучился от головных болей, особенно перед смертью. Пилат переспрашивает: «Левий Матвей? А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре?» Иешуа объясняет Понтию Пилату: «Я, игемон, говорил, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтоб было понятнее». Пилат обрушивается на него: «Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывал про истину, о которой не имеешь представления? Что такое истина?» Режиссер говорит, что здесь у нас будет музыкальный акцент, после которого продолжит Автор: «И тут прокуратор подумал: "О боги мои! Я спрашиваю о чем-то не нужном на суде… мой ум не служит мне больше…" И опять померещилась ему чаша с темной жидкостью. "Яду мне, яду…"»

Когда Пилат помышляет о чаше с ядом, нужно будет принести чашу, а еще таз с водой – тоже для Пилата, чтобы ноги охладить.

[11] Белозерская-Булгакова Л. Е. О, мёд воспоминаний. С. 90.

[12] Там же. С. 90–91.