Я задавалась вопросом, думал ли он о сделке, которую я заключила — предложение о моей свободе. Но это было до того, как я поняла, что… влюбилась в него. И теперь я совсем не понимала, как мне относиться к этой сделке. Расставание с ним уже не походило на свободу. Скорее на пытку. качнув головой, я заставила себя не думать, пообещав найти для этого время позже.
— Другие с отпечатком все еще живы?
Эш покачал головой.
— Те, кого благословил мой отец, больше не живут.
Холодок пробежал у меня по спине. Можно было и не спрашивать. Я знала. Колис. Убийство тех, к кому благоволил его брат, звучало как особый вид детской жестокости Колиса. Жестокости ради жестокости.
Но разве это не заставило отпечаток почувствоваться чем— то вроде предзнаменования? Я сунула помеченную чернилами руку под стол к себе на колени, глядя на гуляк. Эш уже указывал на Первозданных, которых я не узнала.
Майя. Первозданная богиня Любви, Красоты и Плодородия была именно такой, какой ее всегда изображали. Полная и совершенно сногсшибательная фигура, теплые светлые волосы ниспадали по спине густыми локонами и обрамляли желтовато— коричневую кожу. Ее жемчужная корона была из роз и зубчатых раковин. Она завораживала. Каждое движение, каждая улыбка и мимолетный взгляд излучали мягкость и нотку пикантности. Я едва успевала ее заметить, ведь ее почти постоянно окружала компания.
Я узнала Фаноса. Довольно трудно не заметить его в толпе. Он был выше всех других Первозданных, возможно, даже выше Эша, и носил корону в форме трезубца. Фанос возвышался по меньшей мере на полфута над всеми остальными, и его лысая голова отливала жженой умброй в свете гирлянд. Я напряглась, увидев, как он коротко разговаривает с Сэйоном и Рахаром, но никто больше не казался таким обеспокоенным, и в конце концов он ушел с Первозданным Мудрости, Верность и и Долга.
Эмбрис напоминал мне ястреба — тихого, настороженного, несмотря на копну вьющихся каштановых волос, придававших его чертам мальчишеский вид. Его бронзовая корона… она встревожила меня, поскольку была отлита в виде оливковых ветвей и чего— то похожего на змей. Эмбрис ушел. Или, по крайней мере, мне так показалось. Довольно долго я не видела ни его, ни Фаноса. Эш, казалось, не удивился их скорым отбытием. По его словам, они отдали дань приличиям, показавшись, и у них больше не было причин задерживаться.
Мое сердце екнуло, когда внимание переключилось на Первозданную, которая улыбнулась мне. До тех пор я не встречала столь поразительного Первозданного в толпе.
— Кто это? — спросила я.
Эш проследил за моим взглядом.
— Килла.
Первозданная Возрождения, которая помогала Эйтосу. Я наблюдала за ней, как она тихо сидела, пока несколько посетителей разговаривали с ней, с приветливой — хотя и сдержанной — улыбкой на лице. Из всех присутствующих здесь Первозданных она единственная, с кем я хотела поговорить.
Но она не подошла к нам. Ни один из Первозданных и кого— либо еще, кроме самых близких Эша, не подходил. Я решила, что это как— то связано с Нектасом, который оставался в своей драконьей форме и занимал почти все пространство возле тронов, наблюдая за теми, кто был внизу так, будто готовился откусить руку. Или обе.
— Думаешь, она знает? — пробормотала я. Эш наклонился ближе ко мне. — Обо мне — о том, что твой отец в конце концов сделал с душой?
Эш долго не отвечал.
— Ты знала, что, когда младенец умирает, его душа перерождается?
Я повернула к нему голову.
— Нет.
Он кивнул, его взгляд метнулся к Килле.
— Они единственные души, которые не переходят в Царство Теней. Килла захватывает их и отправляет обратно.
Мой взгляд вернулся к ней.
— Значит, они перевоплотились?
— Нет, — он покачал головой, барабаня пальцами по поверхности стола. — Не в том смысле, как понимается реинкарнация. Видишь ли, младенец, который умирает с первым вздохом, по— настоящему не жил. У них нет прошлого или настоящего, которые можно было бы пережить заново. Килла дает им второе рождение. Шанс по— настоящему жить.
— О, — прошептала я, мое горло сжалось от справедливости этого поступка.
— Она может видеть души всех тех, кого захватывает. Мой отец однажды сказал, что она видит в них своих детей и затем часто следует за ними на протяжении всей их жизни.
— Как… — воздух со свистом вырвался из моих легких. — Она захватила ее душу.
Он кивнул.
— Я не знаю, могла ли она все еще следовать за этой душой, раз это не было перерождением, но это возможно, — сказал он, и я подумала о ее улыбке. — Колис думал, что это так, но она никогда не говорила ему, кто носит душу Сотории. Если бы она это сделала, Колис бы уже не искал ее.