Почувствовала.
Умиротворение.
Это напоминало погружение в тихие воды, окруженные покоем. Но в этой прохладной темноте были цвета. Они ожили искрой серебра и черноты, подобно образам из Вод Диванаша, один из которых возник в моем сознании. Это была я. Я стояла во дворе Дома Аида, в черном платье, а за моей спиной было серое, усеянное звездами небо. Щеки пылали, а глаза горели дико— зелеными, я держала короткий меч, лезвие из теневого камня блестело, когда бледный серебристый локон упал на мою щеку, касаясь уголка моей губы, я ухмыльнулась и..
Это было воспоминание обо мне, но не моё.
— Я думаю, достаточно, — промолвил Никтос, разрушив видение и осторожно высвободив свое запястье из моей хватки.
Мои глаза распахнулись, а руки упали на колени. Согнув одну ногу, рядом сидел Никтос, поднося запястье ко рту, чтобы заживить рану. Теперь тени сошли с его плоти, но кожа стала еще тоньше и бледнее, а щёки впали ещё заметнее.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Никтос.
Я оглядела себя, несколько ошеломленная.
— Лучше, — выдохнула я, долго и медленно, даже без намека на боль. Учитывая то, что я могла делать своими руками, целебные свойства крови Первозданного не должны были шокировать меня, но это произошло.
— Спасибо.
Никтос кивнул, и его глаза спрятались под ресницы, когда он стал подниматься.
— Я буду ждать тебя в своих покоях…
— Стой, — остановила его я. Его челюсть напряглась.
— Я видела себя стоящей во дворе, когда приставляла кинжал к твоему горлу, — сказала я ему. Тепло его крови поступало в мои мышцы, и кожу стало покалывать. — Почему это пришло мне в голову?
— Ты не думала о том дне, — хрипло сказал он. — Это я о нём думал.
— Но как…?
— Это может произойти, когда бог или Первозданный кормится от другого. Они могут чувствовать — или видеть — то, о чем думает другой. Или найти воспоминание. Некоторые искусно вытягивают старые воспоминания пока кормятся.
— Как Тарик, — пробормотала я. — Но это не причинило тебе вреда, так ведь?
Никтос покачал головой.
— В прошлый раз тебе такое не удавалось, а значит, сейчас ты еще ближе к Вознесению.
— Это плохо.
— Да. — Затем ресницы Никтоса приподнялись. — Нам нужно вытащить из тебя угли.
Страх начал нарастать, но затем быстро испарился. Ничего не предвещало того, что приятное тепло в моей крови и мышцах перерастёт в огненный жар. Даже при том, что я знала, как подействует его кровь, стремительное возбуждение было резким, отчего у меня перехватывало дыхание. Мои пальцы вцепились в мягкую ткань халата, когда боль внутри расцвела и запульсировала.
О, боги, мне было жарко. Слишком жарко. Мои пальцы потянулись к ряду пуговиц на халате, торопливо расстегивая их. Материал разошелся в стороны, и блаженный прохладный воздух скользнул по тонкой ночной рубашке и моей разгоряченной плоти.
Чтоб было понятно, передышка длилась всего несколько секунд.
Мое сердце заколотилось. Я вздрогнула, стиснув зубы, но было невозможно остановить сильную волну болезненных ощущений, охватившую меня. Ровно, как и вздох, который я испустила от скользкого жара, внезапно вторгшегося в каждую клеточку моего существа и во все мои ощущения. Затем в моей груди появилась тяжесть, доходившая до глубины моей души. Мои соски набухли и затвердели.
Я хотела.
Не имело значения, сколько я говорила себе, что не стоит.
Мне это было нужно.
И, боги, я была рада этому чувству, потому что оно не оставляло места страху, неуверенности или мерзости дня.