«Каждому человеку нужен отдых. Пользуйтесь им. Я бы с удовольствием сейчас поменялся с вами — у меня дел невпроворот», — советовал Кёле.
«Похоже, что мы устраиваемся здесь надолго, — сообщал он в другом письме. — Говорят, зима на Кавказе мягкая».
Из этого письма следовало, что наступление германской армии на Кавказе остановилось, застопорилось.
Солдаты горнострелкового корпуса взобрались на Эльбрус и водрузили на нем знамя со свастикой, о чем торжественно возвестило берлинское радио, но это была скорее символическая победа, чем свидетельство серьезных успехов на Кавказском фронте.
В ноябре произошел эпизод, о котором много говорили в городе. На таганрогский аэродром по ошибке приземлился русский бомбардировщик.
Была низкая облачность. Штурман, видно, сбился с курса. Когда самолет сел, летчик выключил моторы. Аэродромная охрана открыла огонь по самолету.
Начальник аэродрома майор Везер приказал захватить самолет. По летному полю с разных концов к нему короткими перебежками стали приближаться немецкие солдаты. С самолета открыли огонь. Но стреляли почему-то не из пулеметов, а из пистолетов. Огонь из пистолетов, конечно, не мог быть очень эффективным: один солдат был убит, два ранены. Почему русские не стреляли из пулеметов, почему самолет не делал попыток подняться в воздух?
Стрельба русских заставила все же немцев залечь. Майор Везер, использовав рупор, предложил русским сдаться: «Сопротивление бессмысленно!» Но русские ответили на это предложение выстрелами. Зенитная батарея и зенитные пулеметы, охраняющие аэродром, были начеку: если русские попробуют подняться в воздух, огонь по самолету из всех стволов! — таков был приказ майора Везера. Но русские не делали попытки подняться в воздух.
Выждав некоторое время, немцы снова бросились на штурм бомбардировщика. Теперь уже по самолету бил бронетранспортер, вооруженный тяжелым пулеметом. Бронетранспортер медленно приближался к самолету.
Оттуда еще раздавались редкие выстрелы. Но вот и они смолкли. Стрельба затихла с обеих сторон.
Бронетранспортер приближался, а русские молчали. Осмелев, пехотинцы поднялись в рост и тоже двинулись к самолету. Ни одного выстрела.
Бронетранспортер подошел почти вплотную. Из него высыпали солдаты и бросились к самолету. Один запрыгнул на крыло. Вскоре бомбардировщик облепили человеческие фигурки, издали похожие на муравьев.
Все русские в самолете были мертвы. Тот, кто отстреливался последним, пустил себе пулю в рот. На гимнастерке под меховой курткой у него были петлицы старшего лейтенанта и орден Красного Знамени. В самолетных баках не было ни капли бензина.
Генерал Рекнагель приказал похоронить русских с воинскими почестями.
На похоронах по приказу начальника гарнизона были представители всех частей и подразделений, дислоцированных в Таганроге и ближайшей округе. Сам генерал сказал речь, которая была напечатана в немецкой и русской газетах.
Но буквально на другой день из короткой реплики, которой перебросился комендант со своим помощником в присутствии Ларсон, она узнала, что под Сталинградом случилось «что-то непредвиденное».
Через несколько дней уже ни для кого не стало тайной: отборная 6-я армия генерала Паулюса, а также некоторые части 4-й танковой армии Гота окружены русскими под Сталинградом. Хотя сводки последних дней были весьма туманными, что свидетельствовало о неблагополучии под Сталинградом, все же никто из немцев не ожидал такого поворота.
Русские армии, которые, по всем данным, должны были уже истекать кровью и сопротивлялись на пределе своих возможностей, вдруг перешли в наступление, и оно завершилось окружением огромной массы немецких войск.
К Ларсон, жившей в России, то и дело обращались офицеры комендатуры: откуда у русских столько сил? Тысячи русских были убиты на их глазах, тысячи и тысячи взяты в плен в сорок первом году! Не бесконечны же людские резервы у русских? Что она могла им ответить?..
Один офицер сказал: «Похоже, что русского мало убить один раз. Его надо убить дважды». И эта фраза стала ходовой.
В конце ноября прислал письмо Урбан.
Астрид удивилась, что военная цензура не вычеркнула эти строчки. Подумала о том, что Матиас неосторожен даже в письмах. Ларсон не знала, что письма военнослужащих германской армии, направляемые адресатам на оккупированной русской территории, не перлюстрировались. Перлюстрировалась только почта, шедшая в Германию. Действительно, от солдат на другом участке фронта или находящихся в непосредственной близости от фронта нелепо было бы скрывать то, что и так им известно. Другое дело — Германия. Родственники. Или письма, которые шли военнослужащим вермахта в Норвегию, Францию, Грецию. Им незачем было знать о настроениях на Восточном фронте.
Астрид не получила ни одного письма Урбана на свой ростовский адрес. Письма, наверное, пришли туда, когда ее уже не было в Ростове. Она тотчас же написала Матиасу.
И это было правдой. Но Урбан не получил этого письма. Оно не застало его на Кавказе.
— Фрау Ларсон? — Перед Астрид стоял пожилой санитар. Военная форма мешковато сидела на нем. Красные воспаленные глаза свидетельствовали о постоянном недосыпании. — Я передаю вам просьбу унтерштурмфюрера Панкока навестить его в нашем госпитале.
— Панкок? Он ранен?
— Если бы только ранен. Он ослеп. У него обморожены руки и ноги. Правую ногу пришлось ампутировать. Его привезли к нам слишком поздно.
— Но я… я не могу сейчас, сегодня!
— Панкок очень просил, фрау Ларсон. Грех отказать умирающему.
— Хорошо. Я приду. Где помещается ваш госпиталь?