— Это зависит от таланта художника, от дара божьего?
— Без божьего дара не может родиться ничто живое.
— Согласна с вами. Но ведь бывает и так, что одна картина художника волнует, а другая нет. Хотя обе они выполнены одной и той же рукой. Значит ли это, что божья искра, вдохновение гаснут в душе художника и он в это время глух. Не слышит, не может постичь душу, как вы говорите, другого человека или предмета?
— Вы очень точно выразили то, что я смутно чувствовал. Возьмите, к примеру, мастеров барбизонской школы. «Пейзаж с мельницей» Жоржа Мишеля или «Бурю на море» Теодора Гюдена. В этих полотнах есть душа. А вот «Берег Нила» Проспера Мерилья слишком «красив». Хотя в этой работе есть прекрасная деталь — небо, как бы потрескавшееся от жары. Но фигуры людей, животных — все статично, мертво.
— А вам нравится Дюпре?
— Дюпре великолепен.
— Как удивительно он может передать сочность трав, влажность воздуха, игру света. А вы и график и живописец? — спросила Ларсон. — Послушайте, Матиас, почему вы забросили искусство? Я чувствую по вашим словам, что это главное дело вашей жизни? Понимаю, сейчас война. Но ведь вы оставили искусство задолго до войны. Да и на войне вы могли бы кое-что делать.
— Что? Героический кич? — зло сказал Урбан.
— Почему же только кич?
— Оставим этот разговор, Астрид.
— Ну, если вам он неприятен.
— Не то что неприятен. Он для меня болезнен.
Оба замолчали. Астрид думала о Матиасе, о его прошлом, скрытом пока от нее.
— Вы видели когда-нибудь работы Отто Дикса, Ханса Грундинга? — спросил Матиас.
— Я помню «Окоп» Дикса, «Видение горящего города», «Животные и люди» Грундинга.
— А Оскар Кокошка — это имя вам что-нибудь говорит?
— Конечно. Его портрет художника великолепен.
— Оскар был моим другом.
— Был?
— Нет, он остается им и сейчас. Правда, нас разделяет пропасть, и я не уверен, что он тоже считает меня сегодня своим другом.
— Кокошка, кажется, австриец?
— Да, он родился в Австрии.
— Но, насколько я помню, он значительно старше вас.
— Да, конечно. И поэтому точнее было бы говорить, что он мой учитель.
— Вы поддерживаете с ним контакты?
— Нет. Кокошка уехал в Англию еще до начала войны.
— А где сейчас Грундинг?
— И Ханс и Леа были арестованы.
— А вы?
— Вы хотите спросить, был ли я арестован, если имел таких друзей? Нет, я не был арестован. Но после моей выставки в Дрездене в тридцать пятом году ко мне пришел некто Гайслер из тайной полиции. С ним еще один, фамилию которого я не запомнил. Они стали рыться в моей мастерской. Гайслер сказал напарнику: «Какой ерундой занимаются эти художники. Зачем?» В книжном шкафу стояла книга Шпенглера «Закат Европы», Гайслер выхватил ее и стал размахивать ею перед моим носом. Этот тупица кричал мне, как я смею держать у себя марксистскую литературу? Гайслера мы, художники, хорошо знали. О нем можно сказать словами Луи Фюрнберга: