– Потому что это произошло у меня на глазах. Он пошел купаться, и у него случился сердечный приступ. Он любил плавать в реке. Я сидела на берегу, смотрела на него и ничего не делала. Он утонул.
– О господи, – сказала она; как раз зажегся зеленый. – Сколько тебе было?
– Одиннадцать.
– Ну конечно ты не могла ничего сделать, ты была совсем маленькая. Это ужасно, когда взрослый человек возлагает такую ответственность на ребенка.
– Наверное. Она меня в то лето еще и с мистером Блобби[17] познакомила. Настоящей садисткой была моя бабуля.
Она не засмеялась – только похлопала меня по коленке. И я решила, что расскажу ей. Слова были заряжены и готовы вылететь наружу: я приготовилась рассказать ей о том, что в то утро я видела, как дедушка ударил Серен за то, что она не принесла из курятника яйца, и что мне захотелось его убить. Столкнуть его с лестницы или в цементный раствор или обрушить топор ему на затылок, пока он укладывает дрова в поленницу. Но я так и не сказала этого Марни. Не сказала, что наблюдать за тем, как дед тонет, было для меня исключительным наслаждением. Я оставила это при себе, потому что Марни похлопала меня по коленке и, видимо, для нее действительно было важно, что я ни в чем не виновата. Мне понравилось это ощущение. Не хотелось, чтобы оно заканчивалось.
В торговом центре было море людей, и у меня, в отличие от Марни, которой доставляло удовольствие шататься по магазинам и примерять вещи, во всем организме не имелось ни одного малюсенького атома, которому было бы какое-то дело до одежды для беременных. Марни себе так ничего и не купила – даже из тех вещей, которые ей очень понравились. Платья, охарактеризованные ею как «убийственные» или «шикарные», она прикладывала к себе и тут же возвращала обратно на вешалки. Когда я ей на это указала, она ответила:
– А, да я все равно наверняка не буду их носить. Деньги на ветер.
– Он тебе, наверное, раз в неделю выдает фиксированную сумму, да?
– Нет, – сказала она. – У меня свои деньги.
– Дедушка выдавал бабушке еженедельное довольствие, но она и его никогда не тратила. Все припрятывала. Я так и не узнала почему.
На обед мы заскочили в кафе при универмаге «Джон Льюис». Я заказала блинчик с лимонным и ванильным мороженым, а Марни – салат.
– Господи, да возьми себе хоть немного углеводов, – сказала я, пока мы стояли у прилавка и смотрели, как подавальщик зачерпывает для меня шарик ванильного. – У тебя же слюнки текут!
– Мне нельзя, – сказала она и прикусила губу.
– Почему?
– Скользкая дорожка, сама знаешь!
Мы сели, и рядом с тарелкой Марни тут же оказался телефон.
– Ну, расскажи мне про своего Тима, – попросила я. – Какой он?
Ее выражение лица сразу изменилось, и голос понизился:
– Он занимается пластиковыми стеллажами, управляющий отделения на кольцевой дороге. Работать приходится допоздна, но ему нравится.
– А ты что делала до декрета?
– Работала в муниципалитете – администратором в отделе вывоза мусора. Но это только последние полгода. До этого я была танцовщицей.
– И что ты танцевала?
– Балет и чечетку. Вела уроки.
– А почему перестала?
– Ну, мы перебрались сюда из-за работы Тима, а потом я забеременела.
– Но ведь ты сможешь когда-нибудь вернуться к танцам?
– Вряд ли. В муниципалитете платят лучше. Но танцевать мне, конечно, нравилось.
Телефон рядом с ее тарелкой зазвонил.
– Извини, я быстро… Аюшки… Ага… было бы здорово… мне нравится… Да, мы все еще с Рианнон. Заехать за чем-нибудь?.. Хорошо… Целую.
[17] Персонаж телевизионных шоу, имитирующий героев детских телепередач, но доведенный до абсурда и с точки зрения внешности (он похож на сардельку в желтую крапинку, у него постоянная улыбка в пол-лица и безумно вращающиеся глаза), и в том, как он себя ведет (мистер Блобби разговаривает голосом робота и говорит всегда только одно слово – «Блобби»).