Например, в Первом послании Петра (стихи 9 и 12) говорится: «Не воздавайте злом за зло… Лице Господне против делающих зло (чтобы истребить их с земли)». А в главе 15 Послания к фессалоникийцам написано: «Всегда ищите добра и друг другу и всем».
Так разве же устранение того, что причиняло столько боли людям, – например, насильника или педофила – это не добро для всего человечества? Чтоб добрым быть, ты должен быть жесток, разве нет?
А в Послании к римлянам: «Мне отмщение, и аз воздам», – говорит Господь Бог. Но ведь и у Господа Бога иногда должен быть отгул, вы так не думаете? Я просто слегка разгружаю его завалы с работой. Примерно так же, как было у меня в «Газетт», только тогда я готовила всем кофе, разбирала почту и писала тексты про цветочное шоу, про которое больше никто писать не хочет, а теперь убиваю тех, на кого у Бога не хватает времени. Не понимаю, что в этом плохого.
Я опять хочу убивать – но это только на уровне головы. А тело меня в этом вопросе опять подставляет. Убийство Троя не принесло мне никакого удовлетворения. Я уже поняла, что, пока у меня внутри выпекается этот ребеночек, прежней радости мне процесс убивания не доставит. Может, это вообще уже навсегда, не знаю. Я даже представить себе не могла, что буду так себя чувствовать. Сбитой с толку. Перекошенной. Не в себе.
Не понимаю, почему Марни со мной не разговаривает. Не понимаю, почему сегодня утром в городе она сделала вид, что меня не видит, когда я к ней подошла. Ведь она вроде как моя подруга, моя лучшая подруга. Может, это действительно так, и именно поэтому ко мне до сих пор не явились из полиции. Она хранит мою тайну, как и положено настоящей подруге.
На душе тоскливо. Возбуждение субботнего вечера давно улетучилось, и на его месте в груди осталась только желеобразная мутная клякса – здоровенный комок яда размером с Джаббу Хатта. Я хочу, чтобы у меня снова была подружка. Хочу опять слышать своего ребенка – и не только с помощью доплера. Я все постукиваю себя по животу…
Тук-тук! Кто там? Я – плод. Что за плод?
Но мне никто не отвечает. Все от меня уходят. Я снова и снова слышу, что Иисус всегда мне друг, но где он, когда к нему стучишься? Где мой знак, что Он со мной, присматривает за мной, как Человек на Луне? Что же, я должна просто в это поверить? Не знаю, сумею ли.
Это ведь все херня полная, да? И все-таки я в нее проваливаюсь с головой.
Дошла до Дома с колодцем, чтобы начать разбираться с беспорядком, который там устроила, – невозможно было дольше откладывать. На какое-то время зависла в саду, полежала на могиле Эй Джея. Стало прохладнее, и сад снова умер, чтобы приготовиться к зимним морозам. Настроения это мне не улучшило. Я вошла с заднего хода, приготовившись ринуться в бой…
…но там ничего не было. Ни следа того, что произошло. Каждый осколок посуды и комочек пуха из дивана испарился, как будто их тут никогда и не было. И пахло чем-то новым – так пахнут вещи, принесенные из химчистки. Запах гниющей человечины по-прежнему угадывался, но кто-то тут определенно все отмыл. Мэри Поппинс колданула куда-то на фиг все, что я тут устроила. Разодранный диван, порванные занавески, битая посуда – все исчезло.
В гостиной из мебели осталось одно-единственное кресло.
И теперь в этом единственном кресле кто-то сидел. Кто-то живой и с улыбкой во весь рот.
А если я не ошибаюсь, самодовольная улыбка плюс плащ равно инспектор полиции.
– Привет, Рианнон, – сказал он. – Я все думал, когда же ты вернешься.
Что произошло в следующие тридцать секунд, я описать не могу, потому что вырубилась. Видимо, кровь прилила к голове, когда я увидела его там – большого мускулистого мужика, который сидел, откинувшись на спинку кресла, расслабленный и торжествующий, как Пи Дидди на «Мет Гала», – и я кирпичом рухнула на ковер в гостиной.
А когда пришла в себя, то лежала на полу, с диванными подушками, подложенными под обе ноги. Он сидел в кресле.
– Ага, очнулась, – сказал он. Северный лондонский акцент.
– Вы кто, на хрен, такой? – спросила я, впечатываясь спиной в стену. Живот напрягся и стал как баскетбольный мяч, в голове стучало. До кухни я добраться не могла, а значит, не могла добраться до ножей. Один шаг – и он меня схватит.
Он продолжал таращиться на меня, осматривая с ног до головы и постепенно расплываясь в странной улыбочке.
– Кто. Вы. Такой? – снова спросила я. – Вы от Жерико?
– Меня зовут Кес, Рианнон, – сказал он и улыбнулся так радостно, как будто в его словах содержался ответ на все вопросы, кружащиеся у меня в голове. – Вроде бы за два года я не так уж сильно изменился? Разве что борода немного поседела. Ты ведь получала мои записки, а?
Сердце заколотилось как сумасшедшее. Бить или бежать, бежать или бить, бежать или бить? Ну, по правде говоря, я не годилась сейчас ни для того, ни для другого. Я попалась – лежу, как рыба в ведерке, и бешено хлопаю плавниками.
– Какие еще записки?
– Я тебе в почтовый ящик бросил их штук пять, не меньше. Ты ведь сейчас живешь у своих свекров у моря, да? А я – Кес, Рианнон. КЕС.
Мозг отказывался работать. Лицо человека то проявлялось, то исчезало в тумане. Если я куда и убегу, то не дальше, чем метров на тридцать от входной двери вверх по холму. Конец игры.
– Ну тогда, может, инспектор Хойл? Кестон Хойл? Извини, бывший инспектор, ушел в отставку около года назад.
Он потер седые участки волос над висками – было странно их там видеть, потому что он вроде не выглядел старым.
Я, придерживаясь за стену, поднялась на ноги. Он с кресла не встал. Вот тут-то муть смятения и паники рассеялась. Я его узнала.