Песнь Нагасаки. История Такаси Нагаи, пережившего атомную бомбардировку: читать начало книги онлайн

Японские договорные браки часто воспринимаются неправильно. Сваха, которую просят найти кому-то пару, руководствуется здравым смыслом, стараясь подыскать человека, максимально подходящего по происхождению, образованию, интересам и характеру. Затем потенциальных супругов знакомят на свидании, миаи. Если оба не против, они могут встретиться вновь, а затем принять решение, вступать в брак или нет. Современная японская статистика показывает, что процент разводов в договорных браках ниже, чем в браках «по любви», ренаи, когда супруги знакомятся самостоятельно.

Сваха, познакомившая доктора Нобору с Цунэ (в переводе «постоянство»), знала, что делает. Цунэ происходила из старинной самурайской семьи. По характеру она подходила самостоятельному и энергичному Нобору как нельзя лучше. Однажды в ее дом вломился грабитель. Он пробрался в комнату, где спала юная Цунэ, зажал ей рот, вытащил нож и сказал, что будет, если она закричит. Девочка кивнула. Ее покорность успокоила грабителя. Он велел принести ему денег. Цунэ поднялась, поклонилась и ответила: «Конечно, но сначала мне нужно в туалет». С поклоном она выскользнула из комнаты. Грабитель все понял и кинулся за ней, сжимая нож и ругаясь шепотом. Цунэ вошла в туалет и закрылась на деревянную задвижку. Ничего подобного грабитель не ожидал!

Но она появилась, поклонилась, молча вернулась в свою комнату и провела грабителя к ящику с деньгами. Цунэ пересчитала деньги, сказала, что это все, что у нее есть, и с поклоном вручила злодею. На следующий день полиция его задержала. Цунэ очень точно описала грабителя, сузив круг подозреваемых, а затем полицейским оставалось лишь найти деньги, испачканные губной помадой. В туалете Цунэ смазала кончики пальцев своей помадой!

Пожилой травник был искренне верующим человеком, истинным синтоистом. Он был просто счастлив, когда его сын-доктор и Цунэ трижды разделили между собой три чашки сакэ в присутствии синтоистского священника каннуси и восьми миллионов богов синто, яойородзу. Синтоисты относятся к своим богам так же, как христиане к святым на небесах.

Прошел год. Молодого доктора вызвали к пациенту, и тут у Цунэ начались роды. Схватки становились все сильнее. Неожиданно ситуация стала критической. Из-за большой головки младенец все никак не появлялся на свет. Лицо роженицы блестело от пота. В конце концов врач сказал: «Придется раздавить головку ребенка». От боли и страха у Цунэ перехватило горло, но она совершенно решительно ответила: «Нет! Не убивайте моего малыша!»

Через несколько часов муж Цунэ вернулся. Его встречал громогласный краснолицый сын. Доктор сразу же заметил, какая большая у него голова. Эта большая голова, которую чуть не раздавили, позже не раз становилась предметом веселья в шляпных мастерских. Дед был глубоко тронут вниманием молодых родителей: для имени ребенка они взяли один из иероглифов его собственного имени. Мальчика назвали Такаси, то есть «благородство». Когда Фумитака пришел на благодарственную церемонию в святилище синто, чаша его была полна.

Глубоко проникнутый духом конфуцианской сыновней почтительности, Фумитака воспринимал себя не столько как личность, сколько как воплощение доверия и надежд бесчисленных предков, чья отвага и жертвы дали ему жизнь и имя. Когда его первенец Нобору не оправдал этого доверия, он глубоко страдал. Теперь же все стало так, как должно. Вскоре после этой благодарственной церемонии Фумитака умер. Ему был всего шестьдесят один год, но его предназначение было исполнено. Шел 1910 год.

Скоропостижная смерть отца потрясла Нобору – ведь тот так много страдал по вине сына. Молодой доктор организовал традиционное погребение – отцу понравилось бы. Синтоистские каннуси в белых льняных кимоно и высоких черных головных уборах, какие носили при императорском дворе в VI веке н. э. Жалобные звуки старинных флейт откликались в страдающем сердце Нобору. Ему казалось, что эти мелодии позаимствованы у белых журавлей и диких гусей, которые населяли болота еще в те времена, когда Японию называли Ямато.

Глава 2. Светлячки, снег и львица

Европейцы впервые появились в Японии в середине XVI века и начали торговлю. Но уже в начале XVII века сегуны Токугава издали знаменитый указ об их изгнании и полностью закрыли Японию для европейцев. Любой европеец, обнаруженный на островах, должен быть казнен. Любой японец, побывавший на Западе и вернувшийся на родину, должен быть казнен. Япония была закрыта для Запада, чтобы европейцы, обладавшие значительной военной мощью, не превратили страну в колонию, как Индию, Филиппины или Мексику.

Сквозь плотно закрытые ставни японцы осторожно наблюдали за ходом опиумной войны 1839–1842 годов. Они были поражены тем, как быстро огромный Китай сдался огневой мощи европейцев. Европейцы хлынули на просторы некогда запретной империи и сумели заключить очень выгодные для себя и невыгодные для китайцев торговые договоры. В 1853 году тяжело вооруженный военный флот коммодора Перри вошел в японские воды и потребовал таких же уступок. Перепуганный сегун согласился на невыгодный договор, который был заключен в небольшом городке Иокогама. Поначалу Япония сопротивлялась западной модернизации, но быстро осознала все выгоды. Японцы начали учиться и овладевать всеми знаниями, обеспечивавшими европейцам превосходство. Страна была преисполнена решимости избежать печальной судьбы Китая. Стали расти промышленные города; поезда и пароходы облегчали передвижение и торговлю. В стране было введено обязательное всеобщее образование. Новые университеты стремительно продвигали Японию в научную эпоху. Самураям запретили носить мечи, но появилась служба по призыву, и многие самураи стали генералами и адмиралами армии и флота. Другие же избрали путь политиков, промышленников и магнатов бизнеса.

К 1894 году, когда после капитуляции перед коммодором Перри прошел всего сорок один год, Япония включилась в колониальную игру Запада. Япония вступила в войну с Китаем и захватила беспомощную Корею. Через десять лет, благодаря равноправному договору с Британией, Япония нарастила военную мощь и поразила Запад, полностью уничтожив царский флот и навязав России мирный договор на собственных условиях. Японцы были в эйфории и целиком отдались решению задачи, поставленной правительством Мэйдзи, – превращению Японии в передовую, по меркам просвещенного, научного Запада, страну.

Доктор Нобору Нагаи и его жена Цунэ, не думая о себе, всей душой откликнулись на этот призыв. Благодаря им достижения западной медицины стали доступны жителям долин, окружавших Митою. Прошло менее десяти лет после победы в Русско-японской войне. После рождения первого сына Такаси в семье появилось еще четверо детей. Медицинская практика в глубинке денег не приносила. Японские крестьяне были преимущественно арендаторами и крайне мало получали от землевладельцев. Если пациент не мог заплатить за лечение, Нагаи никогда не настаивали.

Особенно тяжело приходилось в суровые зимы, когда дом буквально заметало снегом. Когда в такие вечера доктора вызывали к пациенту, Цунэ доставала для мужа самую теплую одежду, усаживала на крыльцо и обматывала его сапоги соломенной веревкой. Поклонившись ему на прощание, она занималась домашними делами, пока он не возвращался. Когда его приветствие разносилось в морозной ночи, Цунэ с фонарем выходила на крыльцо, встречала мужа и забирала у него чемоданчик. Она отряхивала его от снега, усаживала на ступеньки, разматывала соломенную веревку и стягивала с него сапоги. Когда муж выходил из горячей о-фуро, японской бани, жена вела его на кухню и наливала горячего сакэ с разбитым в стакан яйцом.

Цунэ обладала острым умом. Она быстро училась и вскоре стала лучшим помощником мужа. Старший сын, Такаси, с раннего детства наблюдал, как родители вместе читают учебники по медицине. Он запомнил, как отец учил Цунэ анатомии по рисункам из немецкой книги. Юный Такаси твердо уверился в том, что учеба так же естественна и приятна, как еда или сон. Позже, при написании диссертации в медицинском университете Нагасаки, он с благодарностью упомянул «университет под соломенной крышей» своего детства.

Мать и отец Такаси учили своих маленьких детей спартанским аксиомам самураев. Например, знаменитая строка Кей Сецу Ко. Она состоит из трех иероглифов: «светлячок», «снег» и «успех». Это пример однострочных стихов, которые так любят китайцы и японцы. Сразу представляешь себе хижину бедного ученого, у которого нет денег ни на масло для лампы, ни на свечи. Но страсть к учебе у него так велика, что каждую ночь он сгребает к своему столу снег и развешивает по комнате сетки со светлячками. Лунный свет, отражающийся от снега, и слабый свет светлячков позволяют читать. Материальная бедность никогда не должна быть препятствием на пути к цели. Родители научили Такаси и другой аксиоме: львица воспитывает только тех львят, которые выбираются на берег. По древней китайской легенде, львица – исключительно гордое животное. Родив львят, она сбрасывает их с крутого берега, а потом принимает лишь тех, кому хватило отваги подняться.

Став взрослым, Такаси говорил, что мать никогда не заставляла его учиться. Она позволила любви к учебе сформироваться естественно. Но иногда она отказывалась дожидаться естественных результатов. Ей нравились детские игры, она с удовольствием наблюдала за их безобидными проделками. Но если кто-то из детей проявлял непочтительность к старшим, берегись! Однажды зимним днем маленький Такаси огрызнулся на мать. Она мгновенно схватила его, стащила с него всю одежду и подтащила изумленного, брыкающегося мальчишку к дверям, а потом распахнула их и вышвырнула его в глубокий сугроб. Львица не собиралась терпеть непочтительного львенка!

Каждый японец знает и любит старинную поговорку: «Отправляй любимого ребенка в путь». Чрезмерная родительская любовь и привязанность ведут к незрелости. И Такаси отправили в город Мацуэ сдавать вступительные экзамены в очень хорошую среднюю школу. Экзамены он сдал – и расстался с простыми радостями в доме под соломенной крышей в красивой горной долине с ледяным ручьем. Шел 1920 год. Такаси было двенадцать лет.

Такаси поселился у родственников в Мацуэ. Он не переставал дивиться чудесам совершенно нового мира – ведь Мацуэ был одним из первых современных городов Японии. Рядом со рвом замка Мацуэ находился дом, где вплоть до недавнего времени жил знаменитый американец. Такаси никогда не видел иностранцев, а Лафкадио Хирн был человеком выдающимся: этот иностранец сумел понять Японию. Он изучал японские иероглифы, читал классическую литературу и посвятил свой недюжинный литературный талант делу знакомства Запада с Японией. Деревенский мальчишка был так потрясен этой историей межкультурного обмена, что однажды решил сделать нечто подобное. Конечно, он тосковал по дому, но не позволял себе много думать об этом – ведь ему приходилось догонять значительно более развитых городских сверстников.

Отец Такаси, некогда юный бунтарь, вечно давал одноклассникам повод посмеяться – во всех шести школах Мацуэ, где он недолго учился. Над самим Такаси постоянно смеялись на уроках физической подготовки. Крупному деревенскому мальчишке не хватало ловкости. Он не перепрыгивал через коня, а врезался в него головой. Он с твердой решимостью хватался за параллельные брусья, гримасничал и кряхтел, но никак не мог выполнить необходимое упражнение. Он пробовал свои силы на бейсбольном поле, но не подходил ни для одной роли. Его прозвали «Дайкон», как толстую и некрасивую японскую редьку.

Западное мировоззрение, характерное для предметов, которые он изучал в старших классах, поразило Нагаи до глубины души. Конец XIX – начало ХХ века стали временем, когда японские учителя радостно восприняли атеизм. Атеизм был частью прекрасной научной философии, пришедшей с Запада. Великий Дарвин доказал, что природа развивается самостоятельно. Отъявленный атеист Томас Гексли, человек, благодаря которому в словарях появилось слово «агностик», отправил все религии на свалку истории – и учителя Нагаи были с ним согласны. Большинство японцев обладали врожденной вежливостью, которая не позволяла им высмеивать чужую религию, даже если у них самих не было никакой. Учителя Нагаи не смеялись над синто, но высказывались о священных историях синтоизма – например, о боге, убившем восьмиглавого монстра. Они говорили, что эта история возникла, когда один из членов императорской семьи изобрел систему дамб, с помощью которой удалось укротить восемь притоков реки Хии в Симанэ и справиться с наводнениями, уничтожавшими урожай. Учителя говорили, что религиозные убеждения хотя и были полезны для прошлых поколений, сейчас, когда яркий свет науки озарил все сферы человеческого существования, стали совершенно ненужными. К моменту окончания школы Нагаи был убежденным атеистом. Путь в будущее ему представлялся однозначно: наука. Он поступит в медицинский университет, изучит все, что только возможно, и вернется домой, чтобы работать вместе с отцом и матерью. Вместе они создадут нечто великое!

Взрослеющего юношу увлекала не только наука. Его глубоко трогала богатая, разнообразная музыка германских романтиков, в частности Франца Шуберта. Казалось, она была обращена прямо к его душе. Потом он прочел роман самого знаменитого японского писателя своего времени, романтика Сосэки Нацумэ, «Сердце». Благородное отчаяние, пронизывающее повествование, заставило юношу задуматься о противоречиях современной научной эпохи. «Сердце» – блестящий роман об отчуждении между людьми, возникшем в Японии после эпохи Мэйдзи. Герой задумывается о самоубийстве – и сам писатель тоже вскоре решится на этот шаг.

Встревоженный этим первым столкновением с современной тоской, Нагаи тем не менее не позволил беспокойству взять верх и с головой ушел в подготовку к сложным вступительным экзаменам в университет. Конкурс был очень высоким. С полученными оценками он мог поступить в знаменитые императорские университеты Токио или Киото, но предпочел значительно менее престижный университет Нагасаки. Если бы родители знали, что ждет его в Нагасаки, они сделали бы все, что в их силах, чтобы его остановить! Но они испытывали только благодарность к древним богам и с радостью проводили сына на теплый юг изучать медицину.

Глава 3. Хубилай-Хан, Цунэ и Паскаль

В черной студенческой форме с медными пуговицами, словно у студента немецкого университета, Нагаи чувствовал себя прекрасно. Япония Мэйдзи, планируя в 70-е годы XIX века большой скачок, решила взять у западных наций все самое лучшее. Для флота она избрала британскую модель, для образования – прусскую. У японцев вообще было много общего с немцами – в частности, кропотливость, методичность и абсолютная упорядоченность. Точность и продуманность германской медицины привлекала японцев, и юный Нагаи принялся изучать медицинские учебники на немецком языке и приемы германской медицины.

Медицинский университет Нагасаки представлял собой множество беленых бетонных зданий, расположенных в северном пригороде у подножия высокой горы Конпира. На юго-востоке в лучах солнца сверкал залив Нагасаки, а за ним высилась зеленая гора Инаса, чуть пониже Конпиры. Неподалеку от университета, к северу находился большой собор из красного кирпича, способный вместить пять тысяч верующих. Массивность собора и колокола, трижды в день звонящие «Анжелюс»[1], изумляли и раздражали Нагаи. Япония вступила в эпоху просвещения и отвергала религиозные предрассудки. Современному японцу не стоило верить даже в странных богов синто, а уж подчинять разум чужим богам – это совсем перебор. Это страшно злило Нагаи. Он и представить не мог, какую роль в его жизни однажды сыграет собор Ураками. В четверти мили от учебных корпусов университета находилась больница. Нагаи входил туда и поднимался на третий этаж – оттуда открывался вид на серый океан черепичных крыш пригородов Мацуяма и Ураками.

Занятия в японских школах и университетах начинались весной, в апреле. Нагаи был поражен яркостью и разнообразием цветов, распустившихся в полутропическом Нагасаки. На одной из первых лекций профессор показал студентам труп и сказал: «Господа, перед вами человек – объект нашего изучения. Тело, обладающее физическими свойствами. Все, что можно увидеть, взвесить, измерить, ощутить. Только это и есть человек». Нагаи не нашел ничего странного в таком полном отрицании духовного.

Но нельзя сказать, что он ни во что не верил. Он страстно верил в науку и был убежден, что в ней скрыты ключи от всех дверей, преграждающих путь к прогрессу человечества. Эта вера подвигала его к учебе – и учился Такаси Нагаи с той же упорной настойчивостью, что и его отец тридцать лет назад. А еще он верил в «человечество». Наука давно рассеяла туман мрачного Средневековья, и человечество наконец-то ступило на прямой путь. Банзай блестящему будущему человечества!

И наконец Такаси Нагаи верил в Японию. Глубокие познания в области японской классики давали ему яркое представление об истории и культуре родной страны. Он с восторгом и почтением читал «Манъёсю», собрание из почти 4500 стихов, написанных по большей части в конце VII – начале VIII веков н. э. По меркам любого народа это был литературный шедевр. Свежие лиричные стихи были проникнуты истинным японским духом, нихон-тэки[2]. Очарование и даже уникальность этой книги в том, что у многих авторов низкое социальное положение. Помимо императоров, императриц, аристократов и придворных самураев, в числе авторов есть низкорожденные: малообразованные пограничники, крестьяне, бродячие сказители и самые обычные горожане. Первое крупное литературное произведение было именно собранием стихов – и это многое говорило о самой сущности японского характера. Юный студент Нагаи воспринял «Манъёсю» как своего рода Священное Писание. Эта книга и несколько других сборников традиционной японской поэзии оказали колоссальное влияние на его жизнь. Они постоянно появляются в его трудах – и мы приведем несколько примеров, чтобы помочь читателю неяпонского происхождения.

Большинство стихов «Манъёсю» очень эмоциональны. Возьмем для примера стихотворение принца VII века Икусы. Ему пришлось совершить долгий путь без жены:

[1] «Анжелюс» («благовест») – колокольный звон, возвещающий начало богослужения. – Здесь и далее примеч. ред.

[2] Японцы называют свою страну Нихон или Ниппон.