Песнь Нагасаки. История Такаси Нагаи, пережившего атомную бомбардировку: читать начало книги онлайн

– В Америке научные исследования финансируют правительство и крупный бизнес. Нам же все еще приходится бороться за признание – а о помощи остается только мечтать. Одно исследование стоит семь йен, то есть ваш заработок за четыре дня, Нагаи-кун. Нам нужно найти деньги на исследования и нужно найти способ удешевить рентгеновские обследования. Знаете, над чем сейчас работают американские ученые? Над атомным проектом. Это, конечно же, естественное развитие нашей отрасли. Колоссальная атомная энергия ждет высвобождения. Эрнест Лоуренс из Калифорнийского университета построил циклотрон, то есть ускоритель частиц. Это огромная машина, раза в четыре больше всех зданий нашего университета.

С этого началось увлечение Нагаи атомами, излучением и возможностями атомной энергии. Вскоре он стал настоящим специалистом в области теорий строения атома и деления ядра.

Сентябрь 1932 года выдался очень холодным. Нагаи привык задерживаться в больнице после работы – радиологические исследования увлекали его настолько, что он не обращал внимания на холод. Он просто не понимал, как когда-то мог пренебрегать новой наукой, которой занимался доктор Суэцугу. Но сегодня он отправился домой пораньше. 24 декабря Морияма пригласили его на особый рождественский ужин.

В Японии Рождество праздником не считалось, и милитаристы отговаривали людей отмечать это событие, такое «неяпонское и чуждое». Нагаи никогда не отмечал Рождество, но сегодня согласился – из дружбы и уважения к своим добрым хозяевам.

Японский стол имеет высоту всего один фут над полом. Все сидели в традиционной позе сэйдза, на пятках с прямой спиной. Когда хозяин предложил устроиться поудобнее, мужчины изменили позу и скрестили ноги перед собой. Воспитанные женщины никогда не меняют тяжелую, но очень красивую позу сэйдза. В этот вечер на зимние каникулы к родителям приехала их единственная дочь, Мидори. В переводе с японского это имя означает «зеленый», но Нагаи сразу же обратил внимание на иссиня-черные, невероятно блестящие и густые волосы девушки, которые она унаследовала от матери, Цумо-Вороны. Смуглую кожу и крепкие руки она тоже унаследовала от народа матери – крестьяне и рыбаки Укудзимы с начала XVII века жили и трудились под открытым небом. В тот вечер гостей принимала Мидори. Хотя говорила она очень мало, Нагаи заметил, как красиво она улыбается. Гордая Цумо однажды показала ему детские фотографии дочери, которая в школе была чемпионкой по бегу и играла в волейбольной команде. И глядя на грациозную девушку, Нагаи видел ту спортивную девочку.

За столом больше всего говорил отец семейства, захмелевший от теплого сакэ. Он с энтузиазмом рассказывал о жизни своих предков-христиан в годы преследований. В Рождественскую ночь (натара) христиане собирались в хлеву семьи Морияма. Натара – прекрасный пример необычных слов тайных христиан. Эти слова вы не найдете ни в одном японском словаре. Они имели латинское или португальское происхождение, но произношение их за три века устной традиции изменилось. Молитву тайные христиане называли орассо от латинского oratio. Перед Рождественским сочельником весь хлев тщательно чистили, на угольных печах расставляли еду и горячую воду. Полиция и агенты рыскали повсюду, поэтому приходилось выставлять часовых, готовых подать сигнал об опасности. Если полиция появлялась (а во времена суровой диктатуры Токугава такое случалось часто), христиане делали вид, что они собрались, чтобы по буддистскому обычаю почтить память умерших Морияма. Главным событием вечера была история Марии и Иосифа. Кто-то из старейшин рассказывал, как супруги не могли найти приют посреди зимы и скитались всю ночь, пока не укрылись в хлеву среди животных. Эта история помогала ощутить самую суть Рождества и давала христианам смелость пережить новый год, полный опасностей и тревог.

– У нас и сейчас есть проблемы с полицией, – сказал Морияма, – но теперь мы можем отмечать Рождество торжественной ночной мессой в соборе. В сравнении с предками у нас легкая жизнь.

Морияма налил теплого сакэ гостю и себе, а потом наклонился к доктору так, что его раскрасневшееся лицо оказалось совсем близко:

– Сенсей [доктор], почему бы вам не пойти с нами на ночную мессу?

С того самого дня, когда настойчивый студент попросил приюта во второй раз, Морияма советовал жене и дочери молиться, чтобы тот стал христианином, твердя: «Может быть, Бог послал Нагаи к нам именно для этого». Мидори восприняла слова отца близко к сердцу. Сейчас она резко повернулась к Нагаи, чтобы понять, как он отреагирует на предложение побывать на ночной мессе.

– Но я не христианин, – возразил Нагаи.

– Это не важно, – ответил Морияма. – Пастухи и волхвы, пришедшие в хлев, тоже не были христианами. Но когда они увидели Младенца, уверовали. Если не прийти в церковь и не помолиться, никогда не уверуешь.

Нагаи вспомнил слова Паскаля: «Преклони колени, приди на мессу». И неожиданно для себя самого он ответил:

– Да, я с радостью пойду с вами.

Хотя шел сильный снег, на полуночную мессу в соборе собралось около пяти тысяч человек. Даже самые бедные крестьяне и работники надели лучшую одежду. Женские кимоно сверкали яркими красками. Нагаи был поражен мощью совместного пения и тишиной, наступавшей потом. В своей книге Нагаи подробно описывает первую мессу и неожиданное «ощущение, что в соборе Ураками присутствует истинное Божество». Нагаи был знаком со знаменитой буддистской концепцией Му. Иероглиф этого понятия означает «человек, сжигающий узелок над костром» и переводится по-разному: «пустота», «отсутствие», «нет». Буддисты считают, что каждый из нас в действительности пустота, ничто, потому что все, чем мы обладаем, получено от других. Мое тело, мое лицо, моя речь, мое произношение – это дары от предков, родителей, родственников и учителей. Каждая крупица еды, все, чем я пользуюсь, получено от других. В долгие моменты тишины в соборе Нагаи думал именно об этой древней азиатской идее.

Ему припомнилась другая буддистская концепция, которая всегда вызывала у него изумление и восхищение: природа сознательно разместила наш пупок именно там, где мы можем каждый день видеть его во время купания. Это знак, символ того, что все наше тело и каждая его часть – это дары. Мы, в буквальном смысле слова, жили за счет матери целых девять месяцев. Мы ничего не сделали, чтобы это заслужить. Мы пассивно принимали от нее питание и заботу. Следовательно, сами мы – истинное му, ничто, пустота. Но существует другое Му. Это не ничто, а Нет, высшее и превосходящее все, что доступно нашему ограниченному разуму. Нагаи задумался, а не является ли «Абсолютный, Бесконечный Бог» Паскаля тем же, что и буддистское «Нет» или «Пустота». В «Мыслях» он читал, что «Бог невыразим, поэтому Библия полна метафор», а «наш разум, как и наши чувства, очень ограничен – слишком много или слишком мало света, и мы слепы; слишком много или слишком мало звука, и мы глухи». Высказывание Паскаля удивительно точно согласуется с великолепным коэном японского дзен-буддиста Догэна: хотя мы не можем воспринять Истину своим крохотным разумом, но можем пережить ее сердцем. Нагаи мысленно застонал: единственный истинный путь человека – путь разума. Но Паскаль и Догэн говорили, что разум никогда не может постичь всю Истину. Идет ли речь о фатальной слепоте людей религиозных и верующих? Об очевидном катастрофическом отрицании разума, проявляющемся в фанатизме и войнах, которые обесценивали все религии, о которых читал Нагаи? Но Паскаль и Догэн обладали чем-то возвышенным, чего не было у обычных «разумных» людей.

На кафедру поднялся старый священник, и Нагаи отвлекся от своих мыслей. Когда тот начал негромко рассказывать о чуде, пять тысяч человек в соборе буквально замерли. Бог избрал бедного плотника и его непорочную жену.

– Вот смирение, которое, как известно нашему разуму, является истиной, делающей нас свободными. Вот спасение, которого жаждут наши сердца. Как мы можем жаловаться на тяготы жизни, когда Святое Семейство приняло мрак и боль этой ночи, потому что таков был замысел любящего Отца?

Эти слова поразили Нагаи, как удар, который наносит мастер дзен сонному ученику, чтобы тот осознал эгоизм, материализм и притворство, живущие в его сердце!

Священник сошел с кафедры. Прихожане поднялись и запели латинское Credo[12]. Эти слова Нагаи не раз слышал в мессах великих композиторов, и они не были ему совершенно незнакомы. Но сегодня они его странным образом тревожили, потому что их суровый догматизм не смягчала величественная полифония Бетховена или Моцарта. Credo пяти тысяч христиан Ураками звучало как боевой клич. Почему это пение так его тревожит? Это нормальная реакция на «фанатизм», еще более тревожная, потому что проявляется он совершенно «неяпонским» образом? Или абсолютная вера простых людей в добро и истину беспокоит его, потому что он сам, дилетант в области науки и этики, верить так не может?

Пение прекратилось. Над освещенным свечами алтарем поднялся дымок ладана. Это напомнило Нагаи хару-гасуми, голубоватый туман, нависающий над японскими горами весной, светлый и бесконечно нежный. Хару-гасуми развеялся под серебристым перезвоном колоколов, и все опустились на колени. Нагаи смотрел на пламя свечей на алтаре, и в глубине его души проснулись воспоминания. Он вспомнил университетские каникулы, когда они с друзьями совершали восхождение на высокие молчаливые горы. Каждый вечер они сидели у костра и молчали. Нагаи всматривался в чистое ночное небо, находил знакомые созвездия и слушал их голоса, подобные голосам инструментов оркестра, но слышимые только в кокоро, в твоем сердце. Эти созвездия тогда и огоньки свечей сейчас говорили ему о мистическом Потустороннем.

Месса закончилась. Нагаи вернулся в свою комнату в доме Мориямы. Он свернулся клубочком под тяжелым стеганым японским одеялом, но, хотя бодрствовал почти целые сутки, никак не мог уснуть. Разум его не знал покоя, как небеса Нагасаки во время апрельского фестиваля Хата-агэ, когда ввысь взмывают сотни разноцветных змеев, а их хозяева изо всех сил стараются атаковать друг друга и порвать связывающие змеев с землей нити. В душе Нагаи боролись противоречивые мысли и эмоции. Сна не было ни в одном глазу. Воспоминания о сложной средневековой церемонии в соборе смешались с врожденным страхом ученого перед неконтролируемыми эмоциями.

Нагаи восхищался верой, которая сподвигла пять тысяч человек, принадлежащих преимущественно к рабочему классу, прерывать абсолютную тишину возвышенным пением Ave Maria Шуберта. Здравый смысл врача твердил ему, что строгая дисциплина и однозначные ответы любой религии делают ее воинственной и деструктивной. Он вспоминал крестовые походы, буддизм нитирэн и ислам. Воспоминание об ощущении присутствия живого высшего существа на мессе поблекло перед голосами профессоров из прошлого, которые предупреждали студентов о патологическом влиянии самовнушения, истерии и психологической манипуляции. И все же… Паскаль понимал эту опасность, но был убежден в теплом присутствии чего-то высшего в соборе Ураками. Паскаль в Ураками? Нет, не так – это был собор Святого Георга в Гамбурге. Нагаи мысленно нахмурился, но не справился с собой. Навалилась дремота. Она подавила разум и эмоции и погасила свет сознания.

На следующий день он, как обычно, работал в отделении радиологии, а когда вернулся домой, решил лечь спать пораньше. Он с трудом переоделся в нэмаки и скользнул под пухлое одеяло на футон. Заснул он практически мгновенно. Он не слышал, какая суета поднялась внизу: около полуночи Мидори разбудила родителей – у нее страшно разболелся живот. Мать сразу же заподозрила глистов. В начале 1930-х годов гигиена в Японии практически отсутствовала. Крестьяне были бедны. У них не было денег на химические удобрения, а настоящая канализация имелась только в самых богатых домах. Две проблемы решались одновременно: содержимое выгребных ям отправлялось прямиком на огороды и поля. Крестьянин, спешащий к огородным грядкам с вонючим «медовым ведром» на палке, был традиционным элементом японского пейзажа. К несчастью, такой метод удобрения приводил к заражению потребителей овощей глистами. Цумо всегда держала под рукой противоглистный препарат. Она сразу же дала Мидори лекарство, но это не помогло. Мидори стонала и металась от боли.

Была ночь, на улице мела метель. Доктора в такое время пришлось бы ждать целую вечность, и Садакити поднялся на второй этаж и разбудил молодого доктора Нагаи. Он долго кланялся и извинялся, прежде чем объяснить, в чем дело. Такаси быстро спустился и сразу же определил острый аппендицит. Мидори требовалась немедленная операция. Отвернувшись от пациентки, Нагаи увидел, как Садакити преклонил колени перед статуей Девы Марии и зажег свечу. Ни к кому не обращаясь, он бормотал:

– Все в Божьей воле… Кто знает, что хорошего из всего этого выйдет…

Это показалось Такаси странным.

Он велел родителям собрать Мидори в больницу, а сам, стараясь не поскользнуться, поспешил в соседнюю школу Ямадзато. Ночной сторож открыл ему и позволил воспользоваться телефоном.

– Моси моси. Алло, алло. Три два дабл о, пожалуйста! Это срочно! Пожалуйста, побыстрее… А, моси моси. Это доктор Нагаи. Кто сегодня дежурит в приемном покое? Отлично. Не могли бы вы позвать его к телефону? Говорит Нагаи из отделения радиологии.

К телефону подошел его друг. Нагаи спросил, сможет ли он провести срочную аппендэктомию. Тот заверил, что проблем не будет. Нагаи по снегу поспешил в дом Мориямы. Мидори завернулась в одеяло и тихо стонала.

[12] Символ веры.