Песнь Нагасаки. История Такаси Нагаи, пережившего атомную бомбардировку: читать начало книги онлайн

– Левая рука, – со слезами отвечал солдат. – Я скрипач!

В палатку внесли солдата с простреленной челюстью.

– Попытайтесь накормить его чем-то жидким, – приказал санитару Нагаи.

Боевые действия были в разгаре, еды почти не оставалось. Молодой санитар отправился поискать птичьи яйца, но ничего не нашел, ведь была осень. Но он заметил пчелу и пошел за ней. Через несколько часов он вернулся с медом, но пчелы страшно искусали ему лицо и руки. «Война, – писал Нагаи в дневнике, – пробуждает в людях лучшие, но и худшие качества». В эпоху расовой и теологической нетерпимости отношение Нагаи к представителям других национальностей и религий вселяет надежду. Записав в дневник, что силы и душевный покой дает ему карманный Новый Завет, он добавил стихотворение, посвященное другу, умершему утром: «Когда рассвет озарил восток, мой однополчанин мирно вознесся на небеса». Нагаи добавил: «Я нахожу истинную любовь среди обычных солдат. Эти люди выросли на бедных фермах или в городских трущобах. У них почти нет образования. Но разве не об этой любви говорил Иисус в Евангелии от Матфея, 25, о любви, которая дарует вход в Царствие Отца Его?»

Нагаи вспоминал свое душевное состояние во время войны в Маньчжурии в 1933–1934 годах. Сейчас же, хотя война была более жестокой, в душе его царил покой. Он совершенно изменился! Как-то вечером он описал в дневнике восторг, охвативший его в тот день, когда он промывал пораженную гангреной ногу китайского военнопленного перед операцией. Неожиданно он понял, что испытывает к раненому китайцу то же сочувствие, что и к раненым японцам. Он записал в дневнике: «Теперь я понимаю, что оказался в Китае не для того, чтобы кого-то убивать или одерживать победу в войне. Я оказался здесь, чтобы помогать раненым – и китайцам, и японцам, и гражданским, и военным».

Китайское мирное население часто оказывалось под ураганным обстрелом и перекрестным огнем. Японцы брали штурмом город или деревню и находили на улицах взрослых и детей с оторванными конечностями. Нагаи создал специальную группу, которая делала все возможное для раненых гражданских и детей. Фотографии этой группы Нагаи отправил в Нагасаки. Его друзья по Обществу святого Винсента де Поля в соборе Ураками распространили информацию, и на фронт вскоре стали поступать продукты, одежда и детские игрушки.

Нагаи с удивлением узнал, что в Китае есть немало филиалов Общества святого Винсента де Поля, и стал отправлять посылки китайским винсентианцам. Когда он впервые создал пункт первой помощи китайским гражданским лицам, к его инициативе отнеслись с подозрением – причем с обеих сторон. А вдруг китайский старик подходит к японцам, скрывая в рукавах гранаты? Нет, он всего лишь боится японских врачей в военной форме! Постепенно недоверие исчезло, и за помощью стали обращаться очень многие.

Война продолжалась, и потери японцев росли. Китайские генералы не располагали такими же возможностями, как японцы, и отказывались вступать в большие сражения. Их стратегия была иной: китайские войска рассеивались по большой территории к западу и подстерегали японские авангарды, успевая отступить, прежде чем подойдет подкрепление противника. Линия фронта сильно растянулась, что заметно осложняло доставку боеприпасов и всего остального. Усугубляла ситуацию суровая китайская зима. Солдаты начали умирать от обморожений. Главным утешением становилось сакэ – но не для Нагаи. Женившись на Мидори, он перестал пить. Его утешением был дневник, но возникла проблема с японской поэзией: «Мои стихи оказались плоскими и прямолинейными, а ведь хорошее хайку или танка[17] должны оставлять место для сердца читателя». Пример: «Трупы солдат-коммунистов, совсем мальчишек, лежат на горной траве, а над ними расцветают колокольчики!»

В некоторых дневниковых записях Нагаи сквозит гнев и горечь. Со скорбью закрыв глаза погибшего солдата, он пишет об эгоистическом национализме и пустой пропаганде генералов и политиков, из-за которых погиб этот юноша, а ведь он мог дать этому миру так много! Но чаще Нагаи писал о чем-то хорошем – например, о благородстве обычных пехотинцев и младших офицеров. Он часто рассказывает о потрясающей красоте китайской природы и о величии китайской культуры.

Христианство Нагаи становилось более глубоким, но одновременно и более японским. В детстве он был синтоистом и часто присутствовал на суровых и прекрасных синтоистских богослужениях. Но, как и большинство японцев, он также бывал на множестве буддистских похорон и поминаниях усопших, где читал самую распространенную в японском буддизме молитву – нэмбуцу. Нэмбуцу – это сама простота, бесчисленное повторение молитвы: «Наму Амида Буцу» («Я вверяю себя тебе, Будда Амида»). Нагаи создал своего рода христианское нэмбуцу. Он выбирал короткую фразу из Псалтири или карманного Нового Завета, который всегда носил с собой, и повторял ее снова и снова. Он описывал множество случаев, когда в его операционной палатке оказывались десятки тяжелораненых солдат и им приходилось дожидаться своей очереди, лежа прямо на земле. В такие дни ему приходилось работать чуть ли не круглосуточно, тело и разум буквально отключались, но он обретал душевное равновесие, непрерывно повторяя: «Господь милостиво возвращает мертвых к жизни». Он часто повторял слова изгнанного пророка Исайи: «Ибо ради Тебя нас убивают весь день; нас считают овцами на заклание».

Иероглиф «нэмбуцу» состоит из двух – «сердце» и «сейчас». Молитва нэмбуцу – это уход от мыслей о прошлом и будущем. Это выход из шума мыслей и обретение в своем сердце вечного, безмятежного Настоящего Абсолюта. Для Нагаи это означало покой в Том, кто называл себя «Я есмь Сущий». Эта древняя практика восточной молитвы дарила Нагаи абсолютный покой в самых страшных местах и помогала понять смысл слов Паскаля: «Не просто изучайте Священное Писание, а молитесь». «Я открыл для себя, что слова Писания реальны, – писал Нагаи, – даже более реальны, чем война вокруг меня… Я обрел истинный покой, доверив себя и своих людей божественному провидению. Это истинный путь Господа, сказавшего нам: “Посмотрите на птиц небесных и лилии полевые!”»

Буддисты часто повторяют нэмбуцу, перебирая бусины на нитке, в точности как католические четки, и это позволяет им молиться во время прогулки или поездки в автобусе. Нагаи обнаружил, что четки очень помогают молиться. Он называл их «карманной церковью» и молился с их помощью во время долгих переходов и передышек между боями. Четки помогали ему молиться, когда он был слишком отвлечен или возбужден, чтобы «мыслить». В дневнике он описал множество ситуаций с четками, и вот лишь одна. В Рождественский сочельник 1939 года китайцы неожиданно атаковали, убили 300 японцев, а оставшиеся 240 оказались в окружении. Командир сказал Нагаи:

– Если ночью они атакуют, нам конец. Я приказываю вам собрать всех раненых вокруг флага и облить бензином. Если китайцы атакуют, подожгите бензин, чтобы китайцы не получили ни пленных, ни нашего флага. Такой приказ мне ненавистен, но это мой долг.

Положение японских войск было очень тяжелым. Люди давно не ели и не отдыхали. Командир разделял тяготы, выпавшие на долю его солдат. Перед Нагаи встал нелегкий выбор. Каждый японский солдат должен был предпочесть почетное самоубийство плену. Нагаи скомандовал своим подчиненным:

– Скажите раненым, чтобы они были готовы к переходу, и оставьте меня. Я должен помолиться. Обращайтесь ко мне только в экстренном случае.

Нагаи отошел в сторону, упал на колени и стал молиться, забыв о последствиях неподчинения. Он забыл обо всем – о смерти, о жене и детях. Он полностью доверился Богу. Нагаи целиком сосредоточился на своих пятидесяти четырех бусинах, и это простое путешествие настолько его поглотило, что он не заметил вернувшегося через несколько часов посыльного. Тот осторожно кашлянул, низко поклонился и сказал:

– Господин, прошу прощения. Сообщение от командира. Подкрепление только что сокрушило врага.

Вскоре после этого события доставили почту – и письма от Мидори. Каждое ее письмо было для Нагаи лучом света, но на сей раз все оказалось по-другому: Мидори сообщала о смерти их дочери Икуко и его отца! И тут же на Нагаи навалились годы военных лишений со всеми их кровавыми переходами по болотам и морозным горам. Он был настолько подавлен физически и морально, что ему хотелось, словно зверю, забиться в нору и заснуть, пока смерть не заберет его. Он ощутил дыхание темной ночи души.

Глава 16. Надменный Хэйкэ пал

Когда Нагаи оказался в Китае, он с восторгом увидел на китайских свитках, картинах и керамике множество символов и мотивов, часто используемых японскими художниками. К их числу относились излюбленные бамбук и сосна, символизирующие стойкость и верность. Сколь бы холодной ни была зима и жарким лето, они остаются зелеными и полными жизненной силы. Больше всего Нагаи нравился символ цветка сливы, первого вестника весны. Каждый год в конце января, когда вокруг еще лежит снег, на темных, голых, изогнутых ветках сливы каким-то чудом появляются нежные белые цветки. И это настоящее чудо. В январе 1940 года на горных сливах появились первые цветы, радуя души китайских и японских солдат. И тогда же Нагаи получил открытку, которая растопила лед его сердца. Его срочно вызвали в Кантон и отправили на родину. Через неделю он стоял в одиночестве на палубе транспортного корабля, направлявшегося в Японию.

Увидев вдали знакомый силуэт побережья Данноуры, он понял, что корабль находится там, где произошло величайшее морское сражение в истории Японии. Сага XII века всегда его увлекала. Клан Хэйкэ правил Японией с таким высокомерием и так безжалостно, что клан Гэндзи восстал. Гэндзи изгнали Хэйкэ из Киото и в 1185 году наголову разбили флот противника при Данноуре. Тогда появилась новая поговорка: «Надменный Хэйкэ пал». Нагаи сравнивал Хэйкэ с современными милитаристами, и сердце его печалилось. Он возвращался с тотальной и безжалостной войны в Китае, но японская армия не одерживала в ней победы. Перед высадкой к солдатам обратился старший офицер. Он категорически запретил рассказывать о реальном положении дел на фронте:

– Мы должны укреплять национальный дух!

В тумане показался причал Симоносэки. Корабль подошел ближе. Нагаи увидел сотни людей, но почти сразу же разглядел ее! Мидори пришла его встретить. Она была в слезах. Пока он был в Китае, она пережила две трагические смерти – умер ее свекор, отец Нагаи, и дочь Икуко. Из-за войны в стране возник дефицит. Не хватало продуктов, топлива, лекарств, даже врачей. Многие дети умирали. Маленькая Икуко, которая дарила родителям столько радости до мобилизации Нагаи, умерла, и Мидори винила в этом себя. Муж поручил ей заботу о детях, пока он воюет, а она не справилась!

Спускаясь по трапу, Нагаи думал прижать Мидори к груди и поспешить вместе с ней домой, в Нагасаки. Но у армии были на него другие планы. Ему хотелось сказать жене тысячу слов, но времени не хватило и на десяток. Им пришлось мгновенно проститься, и Нагаи на поезде отправился в Хиросиму.

Нагаи мрачно сидел в казармах в Хиросиме, а офицер читал солдатам очередную лекцию о том, как следует поддерживать национальный дух, рассказывая о Китае. Нагаи вспоминал тяжелораненых и убитых японских и китайских солдат, лица мертвых китайских матерей, похожих на Мидори, и погибших детей, таких же как Икуко. Он вспоминал испуганных стариков, которые бежали, сами не зная куда. Он с горечью думал о генералах в роскошных кителях, которые вели бизнес в Маньчжурии и Китае. Это современные Хэйкэ! Нагаи с ужасом думал о будущем Японии. А тем временем отличившихся на фронте стали награждать. Нагаи получил почетный орден Восходящего солнца.

После демобилизации Нагаи съездил в Митою, чтобы помолиться на могилах родителей. Вспоминая их жизнь, он не мог сдержать слез. Ему пришли на ум любимые слова из Евангелия от Матфея, где Иисус говорил, что те, кто любил ближних и служил им, войдут в Царствие Небесное. Он смотрел на крытый соломой домик, символ надежды бедных крестьян. Понятие «сонм святых» было очень дорого Нагаи. Он низко поклонился и поблагодарил родителей, которые молились о нем, когда он ползал в китайской грязи, и попросил их поддержки, чтобы получить работу в Нагасаки.

Первым поездом Нагаи отправился в Нагасаки. Он был слишком возбужден, чтобы сосредоточиться на планировании и даже чтении. Перед глазами вставали лица, которые он видел на китайском фронте. Это были японцы – его помощник Кавахара, но были и китайцы – шестнадцатилетняя девушка, которая ползла к нему, не осознавая, что взрыв только что ослепил ее. Нагаи достал из кармана четки и начал молиться обо всех этих людях. Слева от поезда показался знакомый силуэт горы Ундзэн. О, родные зеленые горы! Очень скоро он уже сходил с поезда на вокзале Исахая. Нагаи подхватил на руки сына и крепко обнял его, но в объятиях отца мальчик чувствовал себя неловко. На глаза Нагаи навернулись слезы – вот что война делает с семьями!

Вечером, когда Нагаи ненадолго остался в одиночестве, его терзали противоречивые эмоции: он был счастлив вернуться домой, но не мог не думать о бессмысленности и порочности продолжающейся войны. Нагаи открыл потрепанный томик Паскаля и прочитал: «Только во Христе можно разрешить парадокс презренности и величия человека». Разрешение парадокса – это «жизнь во славу Бога». Нагаи взял кисть и написал: «Сын Божий милостью своей вернул меня в Нагасаки, чтобы я мог служить во славу Отца Его».

Нагаи продолжил читать лекции по радиологии и вскоре стал профессором. Он был абсолютно уверен, что Япония катится к колоссальному кризису и стране понадобится множество хороших врачей. Хотя профессор Нагаи был очень требовательным и давал массу заданий, лекции его пользовались у студентов большой популярностью. В 1940-е годы заболеваемость туберкулезом в Японии была самой высокой среди развитых стран. Нагаи инициировал в Нагасаки массовую рентгенографию, чтобы выявлять заболевание на ранней стадии. Такая стратегия оказалась очень эффективной.

Вместе с рядом коллег Нагаи начал изучать радиацию. «Микроскопы позволили нам проникнуть в огромный микроскопический мир, некогда считавшийся предельным. Но атомный мир еще мельче. Размеры Земли по отношению к яблоку – то же самое, что размеры яблока по отношению к атому! Позволят ли нам рентгеновские лучи увидеть этот ультрамикроскопический мир?» Он испытывал «чувство воодушевления, потому что стремился к познанию истины, а истина вечна! Наша лаборатория – это порог дома Господа, создавшего вселенную и все истины ее». Однажды Нагаи изучал заболевание почек и наблюдал идеальное строение почечных камней. И он «почувствовал острое желание упасть на колени». Он понял, что «лаборатория может уподобиться монашеской келье». Жажда научных знаний стала еще острее, после того как он оказался надолго оторванным от университета. Ужас войны и лживая ура-патриотическая пропаганда будили в нем острое желание открыть подлинную истину. Он снова начал писать статьи для научных журналов. А Мидори читала все его статьи. Нагаи был удивлен и тронут ее интересом к статьям, полным непонятных медицинских терминов. Мидори читала его статьи с таким почтением, словно это были послания самого императора! Ему нравилось смотреть, как она элегантно сидит на татами в позе сэйдза в простой одежде безо всякой косметики. Мидори шила подругам красивые наряды, например на свадьбы, но очень серьезно относилась к призыву правительства жить скромно и просто, чтобы страна могла больше отправлять солдатам на фронт. Руки ее загрубели от многочасовой работы в огороде, но она сохраняла женственность, так поразившую его еще при первой встрече. Нагаи делал вид, что занимается бумагами, а сам подсматривал, как жена борется с непонятной статьей. Мидори с трудом сдерживала слезы гордости – ведь она стала женой человека, написавшего все это! Нагаи тоже гордился женой. Мягкая, чуткая женщина оказалась поразительно сильной и решительной. Когда по указу Токио в каждом городе и деревне создали женские ассоциации, призванные бороться с экономическим кризисом, Мидори избрали президентом местной ассоциации и президентом объединения восемнадцати ассоциаций их пригорода.

[17] Нерифмованные японские пятистишия. Первая и третья строки состоят из пяти слогов, а вторая, четвертая и пятая – из семи.