Песнь Нагасаки. История Такаси Нагаи, пережившего атомную бомбардировку: читать начало книги онлайн

Еще укол. «Если я умираю, – подумал Нагаи, – это хорошее место. Рядом со мной Мидори и мои коллеги». Он вспомнил изречение Конфуция, которое так нравилось ему еще в школе: «Если утром ты открыл путь истины, то вечером можешь спокойно встретить смерть».

Нагаи поправился, но эти события сильно изменили его. До этого момента он не верил, что смерть близка, – даже во время самых жестоких сражений в Маньчжурии. Теперь же он заглянул прямо в ее холодные глаза. Один укол открыл ему истинный смысл древнеяпонского изречения: «Жизнь быстротечна, как роса Адасино и дым над горой Торибэяма», где сжигали умерших в старом Киото и где сохранилось множество древних надгробий. Нагаи впервые «попробовал на вкус» собственную смертность. С этого дня он стал больше времени уделять чтению Библии и часто приходил в собор один.

После того случая у него развилась астма. Холод, лабораторные кролики, искренний смех, сакэ и плотный ужин, табачный дым или физическая нагрузка – он начинал задыхаться практически от всего. Как-то вечером, когда он плохо себя чувствовал, Мидори уговорила его лечь пораньше. Такаси только лег в постель, как вдруг ему сообщили, что старому крестьянину-астматику из Иппонги, которого доктор навещал по поручению Общества святого Винсента де Поля, так плохо, что он практически не может дышать. Нагаи мгновенно собрался, хотя Мидори уговаривала его остаться дома. Она помогла ему одеться – теплое кимоно и пальто. Несмотря на протесты мужа, Мидори заставила его надеть две пары носков, перчатки и хлопковую маску на рот и нос, а потом помогла натянуть резиновые сапоги. Он вышел из дома с докторским чемоданчиком в одной руке и крепкой тростью в другой. Позже он писал, что ощущал себя настоящим эскимосом.

Крестьянин жил в полутора милях на холмах. Нагаи шагал, тщательно следя за собственным дыханием. Старика он обнаружил сидящим в постели. Плечи его содрогались, когда он пытался сделать глубокий вдох. Говорить он не мог, но взгляд молил о помощи.

– Скоро тебе станет лучше, старый приятель, – сказал Нагаи, делая укол адреналина и камфары.

Буквально через полминуты лицо старика расслабилось, а дыхание замедлилось. Нагаи оставил ему лекарств на пять дней и простился:

– О гэнки дэ. Поправляйтесь.

Старик с благодарностью поклонился и подарил доктору «два ярких алмаза, блиставших в уголках его глаз».

Нагаи снова вышел в холодную ночь. Снег усилился, луны не было видно. Он подумал, что спускаться будет легче, и пошел быстрее. Но это была ошибка. Буквально через несколько шагов начался приступ астмы. На склоне холма, прямо у дороги, он заметил яму для хранения картошки. Почти ничего не видя сквозь снег, он забрался в яму и свернулся на земле клубочком. Он судорожно хватал воздух, его трясло. У него в чемоданчике был адреналин, но он понял, что не сможет сделать себе укол трясущимися руками в полной темноте. Паника нарастала, а вместе с ней разгорался астматический огонь в легких. До рассвета еще семь часов, а в такую пургу никто не пройдет по дороге. Нагаи больше не был доктором, превратившись в испуганного пациента.

Но вскоре он увидел вдали человека с фонарем и крепкой палкой. А потом услышал испуганный голос:

– Это ты? Это же ты, правда?

– Да, – выдохнул он. – Быстрее, Мидори, свети!

Она открыла его чемоданчик, наполнила шприц и сделала укол. Тяжелый камень, душивший Нагаи, исчез. Он склонил голову на грудь жены и подумал: «Наверное, так чувствуют себя души, покидающие чистилище».

Мидори сказала, что потащит его на спине. Хотя она, как большинство японских жен, называла его судзин, «господин», в их семейной жизни было немало сфер, где она была главной. Конверт с зарплатой Такаси отдавал ей нераспечатанным, и именно она определяла бюджет на месяц, включая и размер карманных денег мужа. И сейчас Мидори заговорила таким тоном, что Нагаи понял: возражать ей бессмысленно. Она опустилась на одно колено, и он тяжело навалился ей на спину. Резкое движение вперед и вверх, и они поднялись. Мидори даже удержала фонарь. В теплом желтом свете перед ними бесшумно падал снег. Нагаи вспомнил, как когда-то давно тащил Мидори в больницу. Но она была совсем легкой, а он весил больше 150 фунтов! Но изящный бамбук не ломается.

Глава 15. Христианское нэмбуцу и темная ночь

В первые годы семейной жизни четы Нагаи в жизни японского общества происходили серьезные сдвиги. Но доктор Нагаи был слишком занят лекциями, написанием медицинских статей и рентгеновскими исследованиями, чтобы думать о политике. 4 апреля 1935 года родился его первенец. Родители назвали сына Макото, то есть «честность».

В середине 1930-х годов в Токио существовали три башни власти. Во-первых, был император Хирохито, личность довольно противоречивая. Дед Хирохито, император Мэйдзи, обладал реальной властью, но наследовал ему слабый император Тайсё, позор нации. Сына Тайсё, Хирохито, с детства воспитывали в строгости, готовя к роли императора, который «правит, но не управляет». Вторая башня власти – политики, финансисты и промышленники, относительно новые группы во все еще формирующейся демократии, где правом голоса обладало чуть больше половины граждан. Третья и самая влиятельная башня – милитаристы, убежденные в своем полубожественном праве вести Японию к военному и экономическому величию.

Когда некоторые политики и бизнесмены резко выступили против военной кампании в Маньчжурии и гигантских расходов на вооружение, расплата оказалась страшной. Семеро были убиты. Император Хирохито дважды выступал против кровопролития, но выслушивал жестокие отповеди со стороны наставника, принца Сайондзи. Хотя принц тоже был противником милитаристов, он постоянно напоминал императору о священном долге править, но не управлять. Убийства запугали оппозицию, и Япония превратилась в военную диктатуру. Средства массовой информации подвергались полной цензуре, а полиция стала частью армии. Полиция мыслей, кэнпейтай, следила за всеми. Имя отца Мориямы появилось в полицейских досье, потому что «христианство – это чуждая идеология, порождающая потенциальных шпионов».

В 1937 году в семье Нагаи родилась дочь, Икуко. Вечером 7 июля Нагаи спешил домой, чтобы увидеть это маленькое чудо. В тот день в Японии отмечали праздник Танабата, одинаково любимый и старыми, и малыми. Танабата – праздник несчастных влюбленных, принцессы-звезды Орихимэ и пастуха Кэнгю. Они так сильно полюбили друг друга, что Орихимэ перестала ткать императорскую парчу. Разъяренный император разделил влюбленных Млечным Путем, но каждый год 7 июля сороки складывают крылья и создают мост, чтобы Орихимэ и Кэнгю могли встретиться. В этот вечер японцы развешивают на ветках бамбука цветные бумажки со стихами: юные девушки просят верных супругов, дети – помощи в музыке, поэзии, каллиграфии и шитье. Нагаи стоял и смотрел, как счастливые дети в ярких хлопковых кимоно поют печальную песнь Танабата, которую он так любил в детстве. Душа народной песни – акогарэ, тоска по чему-то недоступному. Нагаи стало грустно, что многим японцам недоступна акогарэ Звездного праздника и они никогда не увидят чистого света Вифлеемской звезды. Сегодня слишком многие увлечены кроваво-красным светом Марса, бога войны!

На следующее утро по радио сообщили печальные новости. Китайские и японские войска вступили в открытую конфронтацию близ моста Марко Поло, откуда до Пекина было менее шестнадцати миль. Нагаи мрачно шагал в университет. Он не мог поверить, что Япония напала на Китай именно 7 июля. Праздник Танабата, как и многое другое в Японии, был подарком Древнего Китая! В отличие от Нагаи, японские офицеры были в восторге. Они были уверены в скорой победе в этой полномасштабной войне.

Японская армия, не теряя времени, мобилизовала всех, у кого был боевой опыт. Буквально через несколько дней Мидори увидела в почте официальную повестку, и сердце ее упало. Не прошло и месяца, как Нагаи отплыл в Китай в качестве главного хирурга медицинского корпуса Пятой дивизии. В Китае он провел тридцать месяцев, почти постоянно на фронте, и это открыло ему глаза на неоварварство милитаристов. Его терзало чувство вины за то, что он никак не помешал им захватить власть. В этот период Нагаи много писал – его письма и дневники дают представление о пути Пятой дивизии по Китаю.

В Китай они прибыли 19 августа 1937 года. Их путь пролегал по северной долине близ Великой стены, где они попали под ураганный огонь противника. Когда им удалось перегруппироваться, четыреста японцев были убиты или ранены, все рации уничтожены вместе с большей частью вооружения, а также медикаментов и продуктов. Они оказались безнадежно отрезанными от базового лагеря. В наскоро развернутый полевой госпиталь попало множество раненых, нуждавшихся в медицинской помощи, которой Нагаи не мог оказать. Он обратился к командиру и сказал, что положение отчаянное. Офицер ответил, что без подкрепления все они погибнут в течение ближайших двух суток:

– Мы потеряли связь со штабом. Единственный наш шанс, если кто-то ночью проскользнет за линию фронта и сообщит о случившемся.

– Господин, прошу разрешения попытаться, – мгновенно ответил молодой доктор.

Нагаи был опытным солдатом, и командир согласился.

Он перешел фронт под прикрытием темноты. До японского штаба было двенадцать миль, но главную опасность представляли первые мили, контролируемые китайскими солдатами. Нагаи полз, пробирался по каменистым осыпям, замирал среди валунов, плыл по реке, словно труп. В конце концов он сумел добраться до штаба и сообщить об отчаянном положении Пятой дивизии. В штабе пообещали немедленную поддержку и предложили Нагаи присоединиться к войскам, но он ответил, что хочет вернуться сейчас, потому что у него много раненых.

Успех вселил в Нагаи уверенность, и он принялся любоваться красотами природы Китая. Справа от него Великая стена шла по склону горы и терялась в тумане, слева простиралась огромная плодородная равнина с полями проса и сорго. На дереве, росшем посреди поля проса, он заметил что-то красное. Яблоки! Нагаи был голоден. Он кинулся на поле и принялся трясти дерево. Яблоки посыпались на землю. От бега Нагаи вспотел, но мгновенно похолодел – над его головой просвистела пуля. По-видимому, крестьянин решил защитить свой урожай. Нагаи позабыл о яблоках и кинулся бежать, как испуганный кролик.

Подкрепление подоспело вовремя. Китайцы отступили. Раненых эвакуировали, и у Нагаи появилось время записать свои размышления. Он старался забыть о доме и целиком сосредоточиться на работе, но это ему не удавалось. Китайские дети были так похожи на его детей, китайские матери постоянно напоминали ему о Мидори, а старики – об отце. «Смотришь на их лица и понимаешь, что они добрые люди и думают и чувствуют то же, что и мы. Нам говорили, что уничтожать противника – это не убийство, а война за мир и справедливость. Правда? И где же мир и справедливость? Мне все труднее их увидеть».

Через несколько недель, когда он оперировал в большой палатке, Нагаи стал свидетелем яростного спора. Он прислушался.

– Но я должен ампутировать! Подумайте, что важнее – ваша жизнь или левая рука?