Исход(ы): читать начало книги онлайн

У Пруста где-то сказано: «…воспоминания, что сохранили мы друг о друге, даже в любви, отличаются тоже». Я бы заменил здесь «даже» на «особенно».

Понимаю: в этой книге довольно много Пруста. А я даже не прустианец. Но наверное, это заметно, поскольку я цитирую его (как только что сделал) главным образом для того, чтобы оспорить.

Я уже вам говорил, что пообещал Стивену и Джин никогда о них не писать. Нет, хуже того: я дал клятву. Поклялся на Библии. Мыслимое ли дело, в двадцать первом веке? Похоже на некоторые президентские клятвы. Помните первое приведение к присяге Дональда Трампа? Его предупредили, что перед ним будет та самая Библия, на которой его бесчисленные предшественники клялись не нарушать конституцию. Он ответил – бунтарь, бунтарь! – что предпочел бы воспользоваться своей личной Библией. (Видимо, у него имелся старинный экземпляр «Библии нечестивых» – выполненная в 1631 году перепечатка Библии короля Иакова, где по недосмотру наборщика седьмая заповедь читалась как «Прелюбы сотвори». Тогда это было бы к месту.) Короче, возникло противостояние, но в конце концов было решено, что хранить верность конституции и всему остальному он поклянется на обеих Библиях. И все мы убедились, как двойное количество Библий удвоило его благочестие на этом высоком посту.

Так вот, когда за пару недель до их свадьбы Джин попросила меня поклясться на Библии никогда не писать про них со Стивеном, мне подумалось, что она шутит. Я ответил, что лучше уж поклянусь на томике стихов Эмили Дикинсон. Или, чуть не сорвалось у меня с языка, на «Правилах игры в крикет», или на расписании автобусов, или на свежей предвыборной программе лейбористской партии. Но лицо ее было ужасающе серьезным. Ну да ладно, не мне же предстояло идти под венец. Но вместе с тем я был поражен таким уровнем недоверия. Из своего кабинета я принес Библию в ламинированном переплете – единственный экземпляр во всем доме, – на ходу сдувая пыль с верхнего обреза. Поинтересовался, что для Джин предпочтительней: чтобы я во время клятвы держал Библию над головой, или чтобы сжимал ее в одной руке, а другую поднял в президентском жесте, или чтобы положил одну руку поверх нее, а…

Нет, у меня, если честно, и в мыслях такого не было: просто абсурдность ситуации подталкивает к искажению воспоминаний или, скорее, к вымыслу. Но вот о чем я и в самом деле подумал: если нарушу эту клятву, кто меня осудит и как покарает? Не ввергнет же меня ветхозаветный Иегова в озеро огненное и серное – уж не знаю, что это за водоем. Или, возможно, Господь из Нового Завета (см. тему «Джимми Картер и прелюбодеяние») позволит мне отделаться легким испугом. Но поскольку оба эти варианта исключены (как в настоящем, так и в прошлом), я прикинул, что шансы на божественное возмездие – меньше нуля. Мы пришли из вечного небытия и туда же вернемся. Это может изменить (хотя и не обязательно оправдать) наше поведение по отношению к покойным. Или, возможно, Джин считала, что за нарушение клятвы меня покарает совесть. Так или иначе, один атеист поклялся другому на книге, которой оба всю жизнь пренебрегали, не делать того, что впоследствии было сделано.

Со Стивеном все обстояло не так. Мы с ним вместе выпивали. В какой-то момент он отвел взгляд и тихо сказал:

– Надеюсь, тебе никогда не придет в голову написать про нас с Джин.

И я ответил:

– Конечно нет… да и вообще так не делается.

И он ответил:

– Вот и славно.

На том и порешили. Я не стал докучать ему теорией литературной ферментации. Но сейчас, как ни странно (впрочем, что тут странного?), у меня такое ощущение, будто предал я в основном Стивена, а не Джин.

В последние годы я часто задумываюсь о том, как мы обращаемся мыслями к усопшим, насколько быстро воспоминания о них превращаются в миф, а некогда реальные люди – в коллекцию занятных сюжетов (но может ли быть иначе?). Помню историю, которую любил рассказывать мой отец. Вырос он в Дербишире и как-то раз, приехав навестить родных, отправился на футбол. Остановил свой выбор на секторе без сидячих мест; хозяева поля играли хуже некуда, и вдруг один из нападающих прорвался с мячом к воротам гостей. «Бей, Брейди!» – выкрикнул кто-то слева от моего отца. На что болельщик позади него гаркнул: «Не бей Брейди – бей всех этих мудаков!»

Он, конечно, не сказал «мудаки». Мой отец то есть. Он сказал «болваны». За всю жизнь я не слышал от него ни единого бранного слова или его производных. Дальше «болванов» он не заходил (во всяком случае, на людях). Это я сам заключил, что у того болельщика на секторе без сидячих мест слетели с языка «мудаки», и потому эпизод становится чуть-чуть ярче отцовского – если тот случай вообще имел место. Фамилию нападающего мне уже не вспомнить: «Брейди» – это мое вынужденное изобретение. Не поручусь и за то, что произошло это на стадионе графства Дерби. Или за то, что отец приехал навестить родных. Как я понимаю, он мог быть еще школьником. Или студентом Ноттингемского университета. Но тогда мне придется указать место и время того инцидента (когда? сто лет назад), а иначе такому обмену репликами не хватит даже скромной глубины занятной байки. На мой взгляд, предысторию не грех и подправить при условии сохранения главной, основополагающей правды сюжета. Которую сейчас уже не проверить. Моего отца нет в живых тридцать лет, а Брейди, который на самом деле никакой не Брейди, наверняка и того дольше.

«Уж не знаю, что это за водоем». Согласно моему словарю, сера означает «горящий камень» – предположительно то, чем засыпали грешника сверху или на что укладывали его рогатые-хвостатые дьяволы с вилами, когда на заднем плане бурлили и скворчали целые горящие озера этого вещества. Но мы нынче не верим в ад, а сера, или сульфур теперь – морально приятный перенос значения – название бабочки. Можно было бы ожидать, что она окажется цвета раскаленного камня, но в действительности она желто-лютиковая (если это самец; самка – бледно-зеленовато-желтая). Что слегка загадочно.

Коль скоро ад – уже дело прошлое, да и Трагическая Эпоха давно миновала, горячие камни используются в основном для массажа. В зрелые годы Джин пристрастилась к спа-процедурам и на выходные уезжала в загородные отели, предлагавшие весь спектр услуг: горячие камни, холодные ванны, грязевое обертывание и так далее. Я представлял ее лежащей на спине, закутанной в простыню, с ломтиками огурца на веках.

Слова «сера» и «сульфур», как я узнал из более надежного словаря, некогда употреблялись как синонимы. Именно это вещество придавало аду такой запах. И было ярко-желтого цвета. Так что в названии бабочки нет ничего загадочного. Вы, наверное, заметили мою привычку поправлять самого себя. В молодые годы мне казалось, что я знаю, как устроен мир, что в нем истинно и твердо, а что податливо и мягко. Потребность в самокоррекции приходит с возрастом, как и привычка к повторению. Наверное, это как-то связано со смертью и исходом из земной жизни. Как в стародавние времена – признание своих грехов и ошибок. Теперь перед смертью ведется другой счет. «Я всего лишь хочу прояснить эту единственную подробность», – говорим мы. Будто от этого что-то радикально изменится – хоть в тот момент, хоть позже.

Как бы то ни было, вернемся назад: Стивен и Джин, Часть Вторая. Их романтический период – второй период ухаживаний – я не засвидетельствовал; оно и к лучшему. Когда-то по указке Стивена я срежиссировал их воссоединение; остальное зависело только от них. Я велел себе никак не содействовать тому, что будет дальше; не исключено, что у них даже тогда мог продолжаться спор о том, носила она красное пальто сорок лет назад или нет. Я сказал им, что работаю над книгой, – беспроигрышная отговорка, потому что я так или иначе работаю беспрерывно. Однако прошло четыре месяца, и они прислали мне письмо – совместное – с просьбой быть их шафером. В церковном свадебном обряде. Тогда до меня дошло, какую большую в конечном итоге роль я всегда играл в их судьбе. Их сообщение меня порадовало; кроме того, оно задало траекторию повествования и удовлетворительное завершение сюжета, какое редко наблюдается в жизни. Четыре десятилетия назад мне хотелось поучаствовать в какой-нибудь публичной церемонии. Теперь наконец этот миг был близок, и я решил не упускать свой шанс. На сей раз, в реальной житейской версии, не ожидалось ни комичного жонглирования кольцом, ни речи, изобилующей двусмысленностями, ни скабрезных шуток в адрес жениха.

Но оказалось, что шаферу вообще не дадут слова. Джин посчитала, что эта традиция давно приелась.

В пожилом возрасте у нее прорезалась любовь к собакам и к долгим загородным прогулкам с ними. К моменту воссоединения со Стивеном она завела джек-рассел-терьера по кличке Джимми. Он был самым мелким из всего помета, и на первых порах она носила его в кармане пальто. Когда я его увидел, ему исполнился почти год; он, видимо, достиг своего окончательного размера, но все еще оставался мелким. Не знаю, известна ли вам такая порода, но в целом это собаки резвые, с норовом. И остроумные. (Бывают ли собаки остроумными? Ну, один мой знакомый держит джек-рассел-терьера, который, когда хочет есть, бежит к своей миске, ложится на спину и задирает лапы, изображая голодную смерть. В таком положении он будет оставаться до тех пор, пока на него не обратят внимание.) Они также известны своей агрессией, яростью и внезапными перепадами настроения. Например, в дневное время Джимми позволял гладить себя по спинке, но если его гладили впотьмах, кусал всех без разбора.

Когда Стивен впервые пришел в гости к Джин, за дверью раздался неистовый лай. Через щель хозяйка дома предупредила: «Не смотри ему в глаза». Стивен попытался приласкать Джимми, но тот нещадно тяпнул его за большой палец. Потом прокусил ему отвороты брюк и шнурки, а также помочился на свитер, неосмотрительно брошенный в пределах собачьей досягаемости. Было ясно и естественно, что песик всего лишь защищал свою хозяйку; но ко всему прочему это был еще и ревнивый гаденыш. Почему-то он приходил в бешенство, если при нем Стивен наклонялся к Джин – например, стоя возле дивана, где она сидела, – наклонялся в манере, которая, на собачий взгляд, казалась угрожающей. А Стивен всего лишь подавал Джин чашку чая.

Но Стивен не сдавался: ходил с ними на прогулки, убирал за Джимми дерьмо, наполнял собачью миску обрезками от воскресного жаркого – просто для разнообразия: не все же песику питаться «Галетами из индейки для резвых собачек». Пусть это был банальный подкуп, но тактика оказалась верной. И мало-помалу Джимми начал осознавать полезность Стивена и понимать, что крупные мужские габариты сулят всяческие преимущества. При раскатах грома и вспышках молнии, не говоря уже о фейерверках, Джимми бросался именно к Стивену, чтобы втиснуться между валиком дивана и теплым мужским бедром. И в конце концов решил, что его обязанности защитника распространяются на дом и сад Стивена в такой же мере, как на дом и сад Джин.

Я не хочу распространяться о Джимми, но одним из многих его привлекательных качеств была мгновенная реакция на любое возможное нарушение границ домашней территории. Причем не обязательно человеческое. Когда почтальон опускал в дверную прорезь письма, пес перехватывал конверты в воздухе и грыз до полного их подчинения своей воле. Для Джин стали обычным делом счета за газ со множеством перфораций. Расправившись с почтой – хорошо еще, что не с почтальоном, – Джимми топтал письма до тех пор, пока они не застывали без движения и признаков жизни. Тогда он в благодушном настроении ненадолго удалялся на свой коврик.

Я с детства не жил под одной крышей с собакой и теперь узнавал от Джимми разные, прежде не известные мне факты о семействе псовых. Например, что библейская фраза «пес возвращается на блевотину свою» – это отнюдь не метафора.

Нелепо устраивать мальчишник в возрасте за шестьдесят. Поэтому Стивен просто наведался ко мне домой на пару бокалов белого вина. Он спросил, не откажусь ли я присмотреть за Джимми в церкви.

– Неужели Джимми будет туда допущен? Это, я бы сказал, весьма рискованно.

Стивен объяснил, что они с Джин получили аудиенцию у викария. Во-первых, то, что один из них разведен, – это не помеха: церковь в наши дни только рада оказывать платные услуги. Что же до присутствия Джимми, Стивен спросил, можно ли разрешить маленькой собачке, известной хорошим поведением, сопровождать свою хозяйку. Он подготовил аргументы: все Божьи твари и так далее. Да и то сказать: некоторые храмы даже предлагают ежегодное благословение животных, на которое можно привести дряхлую лошаденку, золотушного кролика и прочих. Но викарий, несмотря на все свои последующие промахи, ответил, что, по его опыту, животные во время службы доставляют куда меньше хлопот, нежели младенцы.

На прощанье Стивен сказал:

– Это чудо. Я уверен, что поступаю правильно. Сейчас все не так, как в первый раз, – теперь краски намного богаче. Я обрел свое место. Где мне всегда надлежало быть.

Когда он ушел, Джин прислала мне эсэмэску. «Жутко нервничаю. Тебе, мб, придется держать меня за руку, Дж-с. Чмок».