Исход(ы): читать начало книги онлайн

Через три недели после этого меня принял консультант-гематолог: мне сообщили предварительный диагноз, тут же выкачали из меня пинту крови, а потом провели биопсию костного мозга. Через три дня был объявлен локдаун и тогда же, день в день, на меня наложили два вида обязательств: обязательство не выходить из дома и обязательство «бороться» с раком крови. Повезло мне только вот в чем: за пару месяцев до этого я начал писать роман и мог надеяться, что работа и сопряженные с ней надежды хотя бы отчасти поспособствуют стабилизации моего состояния. Владелец ближайшего книжного магазина сообщил, что завсегдатаи скупают впрок те знаменитые толстые романы, до которых у них прежде не доходили руки: «Улисс», «Война и мир», «Мидлмарч»… Усомнившись в рациональности этой тактики, я заключил с ним пари, что вскоре они вернутся, но уже за какими-нибудь небольшими приятными книжицами: по моему мнению, не знакомые доселе стрессы, вызванные карантином, могли только усугубить длительную изоляцию. Что до меня, я обеспечил себя на первые месяцы, заказав бокс-сет из тридцати DVD с фильмами Ингмара Бергмана. Некоторые из моих знакомых посчитали такой шаг слегка странным, если не сказать хуже – попросту нездоровым: «Со смеху лопнешь». Я возразил, что Бергман недооценен как юморист. И не стал добавлять, что великое искусство всегда утешительно. Когда доставили мой бокс-сет, в нем оказалось несколько фильмов, которые я не смотрел, а о некоторых даже не слышал. Но их настрой был задан наперед: первая лента называлась «Травля», а вторая – «Кризис».

Вся моя жизнь – это сопричастность к смерти, как теоретически, так и фактически; я не раз об этом писал. И все же, хотя меня и бросило в дрожь от слов «Трудно сказать, лейкемия это или нет», смертный приговор мне еще не вынесен. Вместо этого я приговорен к жизни: мой приговор – до скончания века жить с онкологией. Когда я навел справки на стороне (а справки наводить необходимо), существует ли вероятность того, что в обозримом будущем какая-нибудь генная инженерия сможет привести в порядок мой обезумевший костный мозг, мне ответили (хотя и в более наукообразных выражениях): «Размечтался». Как жизнерадостный пессимист, я склонен во всем находить позитив; но свадьба в стиле ABBA показалась мне не таким значимым событием, которое способно перевесить диагноз «рак».

В те первые месяцы из меня выкачали не менее дюжины пинт крови. (Я спросил, что с ней потом делают; мне ответили – выливают: первая пинта технически пригодна для повторного использования, но экономически – нет.) Мои показатели мало-помалу снижались, и я притерпелся к регулярным анализам крови и отчетам моего консультанта. Меня нередко одолевала усталость – порой очень сильная; бывало, я спал по одиннадцать часов кряду, а во второй половине дня еще устраивался вздремнуть. Но что было тому причиной, меня уже не интересовало: онкология, химиотерапия, просто возраст или все это, вместе взятое. Я без лишнего шума решил сделать все возможное, чтобы та докторша, которая на свадьбе обещала дождаться Р., замаялась ее ждать. Хотя «решил» – в общем-то, неподходящее слово: оно подразумевает, что на исход дела можно повлиять силой воли. Это не так. Ментальные установки – вопреки тому, во что нам хочется верить, – никак не влияют на исход онкологии. Будешь ли ты «держаться храбро», или трястись от страха, или занимать промежуточную позицию упрямого самообмана – это ничего не изменит. Строки некролога «…он мужественно боролся с продолжительной, тяжелой болезнью» следовало бы формулировать иначе: «…с ним мужественно боролась продолжительная, тяжелая болезнь».

Это я записал по памяти, а точнее – по сумме первоначальных воспоминаний вкупе с постоянными пересказами. Причем без обмана. И не погрешил против истины. Но просматривая пять страниц своих заметок, сделанных в больнице, я обнаружил следующие пункты – либо забытые, либо выпущенные:

В интервале между «Не мне судить, лейкемия это или нет» и окончательным диагнозом, узнав, что у меня «всего лишь» какой-то вид рака крови, я, естественно, принялся делать наметки для своей заключительной книги, будь то завершенной или незавершенной. Думаю, очень многие рисуют в своем воображении такую ситуацию и вероятный собственный отклик. Мой отклик заключал в себе один пункт: «Записать». Итак, 24 марта 2020 года, в тот самый день, когда в стране начали вводить ковидные ограничения, у меня на чистой странице блокнота появилось предварительное (предварительно жуткое и насмешливо-жалобное) заглавие: «Джулс был». Черновик занял всего две с половиной страницы блокнота. Вот некоторые тезисы.

К этим записям – две пометки на полях. Одна гласит: «Фантазия о приоритетах: значок». На заре эпидемии ковида мне, как и моей старинной приятельнице Керсти, мерещились измученные доктора, вынужденные на ходу решать, кому сохранить жизнь, а кого обречь на смерть. Я воображал, как «неотложка» мчит меня в больницу – задыхающегося, онемевшего, а может, даже без чувств. Медперсонал, видя такого старикана, сразу принимает решение о «прекращении жизнеобеспечения», однако тут кто-то замечает у меня на лацкане значок. На нем выбито: «НО Я – ЛАУРЕАТ БУКЕРОВСКОЙ ПРЕМИИ». И мне уже светит отсрочка приговора. Если, конечно, кто-нибудь не сочтет, что я использую свое положение в корыстных целях, а в таком случае… ну, этого я уже не узнаю.

Вторая пометка гласит: «Ночные метания мозга», а дальше идет отсылка к моему другу Теренсу Килмартину, который более тридцати лет возглавлял литературный отдел в газете «Обсервер». Столь же умный, сколь и скромный, Терри совмещал свою должность с небольшим увлечением: на досуге он готовил новый перевод всей прустовской эпопеи «В поисках…». На заре шестидесятых у него нашли рак простаты, несколько лет длилась ремиссия, затем рак вернулся в кости и мозг. Однажды Терри позвонил мне на ночь глядя, мысли у него путались, но он хотел обсудить единственный вопрос: как отодвинуть себя на второй план? «Джоанне [его жене] куда тяжелее». У меня это не укладывалось в голове, и я сказал себе: «Ведь Терри умирает». Что может быть тяжелее?

Терри не стало в 1991 году. Семнадцать лет спустя, когда умерла Пат, до меня дошло, что он имел в виду. Любая смерть распространяет вокруг себя горе. Умирающий вот-вот перестанет чувствовать что бы то ни было, а скорбящий долгие годы будет ощущать облучение смертью. Да, я понял, почему Терри сказал: «Джоанне куда тяжелее», хотя упрямо стою на том, что ему было тяжелее, да и теперь не лучше. «Но, оказавшись в положении Джоанны и полной мерой хлебнув скорби, я теперь думаю, что мне все же предстоит более легкая участь – умереть (и надеюсь получить в этом некоторую помощь). А вот чего я страшусь – не больше всего, но очень основательно – это горя, которое причиню Р.».

Но этот сценарий не получил продолжения: гематолог подтвердил, что я вытянул счастливый билет. Впоследствии я узнал, что ложное повышение уровня калия называется псевдогиперкалиемией. И поймал себя на размышлениях о том, что при экстренной госпитализации в связи с предполагаемым диагнозом, от которого меня чуть не хватил инфаркт, я в действительности страдал от другого заболевания, которое, впрочем, тоже могло привести к аналогичному исходу. Либо инфаркт, либо инсульт. И прежде чем это другое заболевание было взято под контроль, мои тромбоциты подскочили с 1000 до 1600.

Наутро после госпитализации в «Ройял фри хоспитал» и незамедлительной выписки я ознакомился с ответами на вчерашний кроссворд из «Гардиан». И естественно, не обнаружил никакого «Высокого сужения». Там было «Высокое служение».

У меня сохранился записанный по памяти отчет о моем раке крови, помещенный в начале этого раздела. Сохранились нацарапанные в стационаре заметки; сохранился и лапидарный, тревожный текст «Джулс был». А помимо всего прочего сохранился основной систематический фрагмент, формально неформальный, совпадающий по времени с описанными в дневнике событиями. Дневник я веду более полувека: он, как все дневники, полностью неполон. И, как большинство дневников, ставит своей целью поведать истины, которые больше нигде выразить невозможно. Однако счастливые времена, как правило, выплескиваются наружу одномоментно, тогда как времена несчастливые, мрачные, злые, завистливые, мелочные обычно таятся внутри, заполоняя дневник тоской, яростью и саможалением. Перечитывая некоторые ранние фрагменты, я задаюсь вопросом: действительно ли я был таким? И долго ли? А ведь самому себе виделся человеком добродушным, приветливым и смешливым. Каким, собственно, и был.

В своем дневнике я не фиксирую отдельные дни или месяцы – помечаю лишь наступление очередного года. Печатаю более или менее синхронно с событиями и вставляю листы в папку-скоросшиватель формата A4, рассчитанную обычно на 192 страницы. Поскольку печать у меня односторонняя, каждая подшивка вмещает девяносто шесть страниц текста. Сейчас у меня в работе подшивка номер 18. Если на каждой странице примерно 450 слов, то в общей сложности их выходит 777 000. Эта цифра, которая сейчас выскочила на моем допотопном карманном калькуляторе, смотрится впечатляюще. Чем дольше живешь, тем больше, видимо, зацикливаешься на себе.

Одна из записей на первой странице за 2020 год гласит: «На днях, пасмурным, дождливым вечером, возвращаясь домой на такси, я жалел себя: встал не с той ноги, все тело вновь покрылось аллергической сыпью, простата барахлит… и тут замечаю молодого слепого китайца, который идет мне навстречу [по тротуару] под руку с молодым сопровождающим и, похоже, направляется в бургер-бар. Потом, когда такси проехало вперед, я увидел, что за слепым китайцем идет еще один, держась за плечо первого, а за ним еще один, за ним еще… так что благодари судьбу, дружище, мать твою».

Думается мне, я всегда старался благодарить (не в богословском смысле) судьбу, но не мелодраматично, а трезво, рассматривая дарованные мне милости в контексте быстротечности жизни. Но ни счастье, ни горе учету не поддаются. Радость, удовольствие, страстная заинтересованность – как и их фотонегативы: тоска, неблагополучие, скука, – накатывают на нас волнами. Мы можем принять меры к продлению первых и отсрочке вторых, но это лишь незначительно влияет на ситуацию. Во всяком случае, мне кажется, что дело обстоит именно так, если, конечно, ты готов узнать и признать правду о жизни и правду о себе. Если же ты решил отвести взгляд, изобразить жизнерадостность, а то и счастье, которые и близко к тебе не стояли, то этот прием, быть может, хоть как-то сработает. Коль скоро все твои ближние считают себя счастливыми, то и ты, вероятно, тоже счастлив, потому как надежных тестов на счастье пока не изобрели, кроме утверждений самого опрашиваемого. Далее, счастье бывает общественным. Соблюдение правил и обычаев племени приносит удовлетворение, и на некоторых это действует, хотя они, в сущности, не слишком благоговеют перед этими правилами и обычаями; самопожертвование и то может внушить человеку своего рода счастье.

К примеру, недавно я прочел книгу «Любимые и нелюбимые» Франсуа Мориака, одного из наиболее близких мне французских романистов, который пишет о католицизме изнутри и своим творчеством опровергает мнение о том, что роман – это сугубо светская литературная форма. Там приводится случай некой мадам Дюберне, которая всю жизнь была истовой католичкой и теперь умирает. «С Богом у нее отношения в полном порядке… Ею предусмотрено все до мелочей… Так что в отношении Бога она вполне спокойна. Ну а если бы вдруг оказалось, что Его нет, это ее тоже не очень удивило бы. На свете не существует более рассудочных людей, чем эти старые католички».

Обращаюсь к своему дневнику для проверки четвертой и наиболее полной версии своего диагноза и лечения, но не столько из погруженности в себя, сколько для того, чтобы продемонстрировать, как работает (и хранит данные) моя память и что забывается по мере того, как разум обрабатывает широкий диапазон «фактов», подлежащих сохранению.

И все равно я нахожусь в таких медицинских обстоятельствах, каких не ожидал. Обычно ведь как бывает: ты заболел, обратился к врачу и/или в стационар, и тебя удалось вылечить, или не удалось, или же вылечили, но ненадолго: болезнь вскоре вернется, ее вновь будут лечить или не будут. Другое дело – мой недуг: он неизлечим, но контролируем, это постоянный спутник, которого нужно подкармливать ежедневной дозой химии, чтобы тот был доволен или хотя бы покладист. Он у меня есть, а у него есть я, без вариантов. Впервые задумавшись всерьез о смерти, я мысленно нарисовал ее образ: не в виде чего-то такого, что нас ожидает, не в виде конечной точки в долгом путешествии, не в виде пункта назначения, откуда уже не будет исхода. Скорее, мне думалось, что она всегда рядом, идет параллельными тропами вдоль моей жизни. И в любой точке какое-нибудь неожиданное стечение обстоятельств может привести к тому, что она свернет на мою тропу и сотрет меня с лица земли. Я по-прежнему думаю о ней в таком ключе, только теперь параллельной тропой, уже по другую руку от меня, бежит еще и мой рак крови. И если нас переедет паровоз смерти, то уничтожит нас обоих, в единый миг. Я почти сочувствую своему раку; хотя должен старательно избегать любой его персонификации. Некоторые онкологические пациенты дают новообразованию имя того, кого ненавидят или презирают: Бóрис, или Тэтчер, или Путин – не важно. Могу понять такой ход: ты поименовал врага, которому решил не сдаваться. Но как мы знаем, данная тактика ни на что не влияет. А в моем случае даже нельзя нащупать центр, который я мог бы поименовать и объявить врагом. Это всего лишь некое безымянное всепроникающее присутствие – даже не компаньон, как я выразился: ничего компанейского в нем нет. И что самое странное – он даже не ведет себя как ежедневное напоминание о смерти. Потому что лишняя подсказка мне не требуется.

«Неизлечимо, но контролируемо» – в точности как… сама жизнь, правда? Хотя неизбежно находятся мечтатели, которые пытаются обойти это экзистенциальное уравнение. Обычно это сверхбогатые люди, они же любители космических путешествий и параноидальные фантазеры. Для них выход из капкана смерти заключается в продлении человеческой жизни, обращении вспять процесса старения и транспортировке нас (хотя эти ультра-мечтатели первыми выкупят места) на какую-нибудь планету, где наше дыхание будет замедлено и мы проживем намного, намного дольше. А пока мы захламляем единственную планету, которая у нас есть, и делаем жизнь будущих поколений непроживаемой. Есть еще легковерные граждане, которые полагаются на крионику. В этой области я не великий специалист, но на вашем месте не принимал бы поспешных решений. Фирмы, занимающиеся крионикой, приберут к рукам ваши финансы, заморозят вас, пообещав реанимировать, как только появятся инновационные технологии, а сами вопреки всем обещаниям будут транжирить ваши денежки без должного внимания к долгосрочным перспективам. Затраты на электроэнергию растут, одному из директоров фирмы требуется денежное вливание, и вот уже вы – слизь и кости в секуляризованной холодильной камере. Крионированные клиенты вряд ли смогут привлечь кого-нибудь к суду за халатность или нарушение условий контракта. Возьмем недавний случай со звездой бейсбола Тедом Уильямсом, который был крионирован Фондом продления жизни «Алькор». «К несчастью, хирурги „Алькора“, по сути, обезглавили спортсмена, просверлив отверстия в висках и случайно проломив ему череп в десяти местах». Вообразите, каково это: очнуться без туловища, да еще когда голова раскалывается. Все это – примеры скисшей американской мечты. Кто-то из друзей Эдит Уортон вывел идеальную формулу, которую всегда искал Голливуд: «трагедия со счастливым концом». В кино такое возможно, а в жизни – вряд ли.

4. Конец истории

Как рассказать историю с отсутствующей серединой? Сами понимаете: я об этом давно задумываюсь. И сказал бы, что такое намерение, быть может, и неизлечимо, но по крайней мере контролируемо.

Большинство писателей получают письма. Моя жена саркастически говорила, что я и писателем-то стал «ради того, чтобы получать письма». Я отвечал, а точнее, объяснял, что большинству писателей (хотя и не всем) хочется получать отклик на свои произведения не только от критиков и друзей. У меня есть правило: отвечать на все вежливые письма, но никогда не обнародовать свой адрес. В моей жизни был один сталкер – с меня хватило.

Письмо, озаглавленное «Голос из прошлого», пришло от Стивена. В нем сообщалось, что теперь, после досрочного выхода на пенсию (с какой такой службы – непонятно), у него появилось больше времени для чтения и он стал меня «наверстывать». Далее следовало несколько приятных фраз… под которыми я подразумеваю не похвалы, а скорее, то, чего еще больше ждет писатель после нескольких лет работы: верное истолкование и корректную оценку какого-нибудь своего произведения. (И под корректной оценкой я не обязательно понимаю хвалебную.) Встретиться он не предлагал, что, как мне помнится, было для него характерно. И я поймал себя на том, что мне его не хватает. Но так ли это? Во всяком случае, при виде его чрезвычайно аккуратного, хотя уже слегка нетвердого почерка на меня нахлынула ностальгия, смешанная с некоторым любопытством; поэтому я сам предложил встретиться и где-нибудь посидеть, когда он в следующий раз окажется в Лондоне. Он и в этой ситуации повел себя достойно: не нагрянул через несколько дней, а вышел на связь месяца через полтора. Встретились мы в баре привокзальной гостиницы и пробежались по основным вехам жизни каждого. У него – женитьба, один ребенок, нынче проживающий в Австралии, безболезненный развод; у меня – женитьба, бездетность, вдовство.

Он объездил весь мир по делам фирмы; я сидел дома за пишущей машинкой. И так далее. В какой-то момент я спросил, вспоминает ли он Джин. «Частенько», – ответил он. Такой ответ распознавался как правдивый и полностью в его духе. Скажи он «постоянно» – я бы уклонился от дальнейшего; «редко» – я бы не заинтересовался. Но «частенько» означало, что именно это и подразумевается.

– Хотелось бы знать, как сложилась ее судьба, – изрек я, пожалуй, не совсем искренне.

Стивен, как напомнил мне его ответ, уклончивостью не страдал никогда:

– Я тебя прошу: помоги нам встретиться по новой.

– У меня даже нет ее адреса. Где она сейчас – понятия не имею.

– А у меня есть. Электронный, конечно. Она бизнесом занимается: все для садоводства.

– Тогда почему бы вам не обойтись без меня?

– Мы и раньше без тебя не обходились, – ответил он. – Это ведь ты нас познакомил.