Миллер быстро поднял руки.
– Эй, не так быстро, Мэри! – он направился к старому пианино в углу и крикнул всем остальным – они стояли молча и наблюдали: – Думаю, сегодня я предпочту просто аккомпанировать. Начнем мое возвращение с малого.
Он бросил куртку и шлем на пол, сел и начал играть. Миллеру больше нравилось играть на гитаре, чем на пианино, но при необходимости он мог пробренчать какую-никакую мелодию. Однако не прошло и полминуты, как он понял, что Мэри стоит прямо у него за спиной. Он сразу прервал игру – словно они сидели в салуне и к ним вошел крутой стрелок.
– Тебе нужно вернуться в строй, солнце.
Миллер молча уставился на клавиши.
– Серьезно?! – Ее голос внезапно стал суровым, как будто она собиралась врезать ему по ногам. – Ты решил меня кинуть? Пожилую, черт возьми, женщину!
– Думаю, я не смогу, – сказал Миллер. – Не смогу без…
– Что ж, есть только один способ проверить, не так ли? – Мэри снова хлопнула в ладоши. – Нейтан, садись играть…
С неохотой, но все же понимая, что с Мэри спорить бесполезно, Миллер встал, и Нейтан подошел к пианино, чтобы занять его место. Миллер вздохнул и понадеялся, что его ноги дрожат не слишком заметно, а Мэри тем временем вывела его на середину комнаты. Он попытался улыбнуться, когда она пристроила его руки на нужные места и наклонилась ближе.
– Это обычный пасодобль, двойной шаг… поможет тебе вернуться в форму.
– Нет. – Миллер отступил от нее. – Только не это.
– Ах, да. – Мэри замотала головой, как дурочка. – Конечно, не это. Тогда, может быть, вальс? Нейтан? – Она притянула Миллера к себе и поменяла положение его рук. – Обещаю, я буду нежна.
Нейтан заиграл, более-менее держа ритм, и через несколько мгновений Миллер, Мэри и остальные начали танцевать. У всех в группе были, мягко говоря, разные возможности, но никто из них особенно не сбивался. Глории часто приходилось садиться, Говарда все ласково называли “медведь”, а Рэнсфорд однажды серьезно подвернул лодыжку во время излишне эмоционального танго, но в целом все они были… достаточно компетентны.
Миллер наблюдал за ними через плечо Мэри, погруженный в воспоминания.
– Ну, вот, – говорила она. – Просто расслабься… раз, два, три, раз, два, три… вот так, солнце. Видишь? Все возвращается.
И Миллер расслабился, потому что ему показалось, что так оно и есть.
Он закрыл глаза, а когда открыл их снова, все преобразилось.
Алекс смотрела на него снизу вверх, свет от огромного диско-шара упал на ее лицо, и на нем расцвела улыбка. Заиграла музыка, и все остальные отошли на край танцпола и стали смотреть, как Миллер и его жена начали двигаться с идеальной синхронностью. На Миллере был безупречно сидящий смокинг, и он чувствовал пальцами блестки на платье Алекс, когда они вместе поднимались и опускались, переступали, скользили и снова переступали, живя и дыша своим танцем.
Это было прекрасно, это было легко.
Их плечи плавно двигались параллельно полированному полу. Повинуясь интуиции, они ускорили шаг, и пока Миллер вел ее, Алекс не сводила с него глаз.
Каждое движение было тютелька в тютельку, словно они проделывали это уже миллион раз.
Бокс-степ, естественный поворот, реверсивный поворот, ход назад, и вот наконец музыка заиграла громче, и все, как единый механизм, подошло к кульминации. Рука Миллера обвила стройную шею Алекс. Соскользнула вниз, поддерживая ее, когда она медленно выгнула спину и запрокинула голову, глядя на него с любовью в глазах и с широчайшей улыбкой на лице, а зрители поднялись на ноги и начали аплодировать…
…и Миллер очнулся.
Последний, несколько неуверенный фортепианный аккорд Нейтана эхом отразился от грязных белых стен, и Миллер неуклюже приподнял Мэри. Он изо всех сил пытался отдышаться и удержаться на ногах. Говард, Глория и остальные, одинаково затаив дыхание и улыбаясь, собрались вокруг них и воодушевленно закивали, когда Мэри объявила, что это была очень хорошая попытка для человека, который давно не практиковался, да и вообще, учитывая обстоятельства…
– Давайте все выпьем чая, – сказала она. – А потом попробуем что-нибудь еще.
Она погладила Миллера по руке и сказала, что он может собой гордиться. И добавила, что скоро он снова станет таким, как прежде – и, что самое главное, ему нечего стыдиться своих слез.
Глава 12
Мишель Катлер и ее свекровь сидели на диване в гостиной, тесно прижавшись друг к другу, словно приклеенные. Мишель пыталась смотреть на стену, на свои руки, куда угодно – только не на своего деверя Джастина и уж тем более не на Уэйна, который наблюдал за ней из кресла на другом конце комнаты. Свекор каждые пять минут подскакивал, выскальзывал в холл и звонил по телефону – он явно не хотел, чтобы его подслушали, – а в перерывах бросал на нее злобные взгляды.
Мишель сидела и жалела, что не может поплакать еще – что вообще не может заплакать.
Почему-то это ей никак не удавалось, и в итоге она занялась подачей чая и виски, а плакали за нее все остальные. По счастью, детей сейчас не было рядом и они не видели, как печалятся бабушка и дедушка. Они уже достаточно навидались слез и криков – так, что на всю жизнь хватит. При первой же возможности Мишель отправила их погостить к своей маме – ко всеобщей радости. Ее мать, хотя и жила всего в пятнадцати минутах езды, виделась с внуками лишь изредка – основное право на них принадлежало Джеки; она душила их заботой, как и всю остальную семью, и, хотя это могло показаться выражением привязанности, Мишель знала, что на самом деле это что-то совсем другое. Собственничество, демонстрация, что они принадлежат ей, – точно так же она вела себя и со своим ненаглядным сыночком.