Девчонка уже бьётся в таком экстазе, что даже не замечает моих бешеных фрикций. Слабо сопротивляется, но я лишь крепче сжимаю её пальцы и довожу нас обоих до финала.
И это феерически хорошо. Всё тело колотит удовольствием, по венам несётся дикий огонь. Горит в животе, за грудиной и даже в глотке, так сладко и чувственно кончает моя девочка.
В мозгах неприятно зудит мысль, что девственность Эль приберегла для другого мужчины. Мной брезгует, я её недостоин.
И тем сильнее хочется стать её первым и единственным.
Не могу надышаться персиковым ароматом моей девочки. Втягиваю носом у основания светлых волос горьковато-шоколадный привкус и словно впадаю в нирвану.
На миг даже отключаюсь, плыву в каком-то сладком тумане. Наслаждаюсь мгновением нашей близости.
Ровно до момента, как она начинает плакать.
Адовы псы, ну что такое! Я же её не тронул!
— Эль?
Сворачивается клубочком ко мне спиной и всхлипывает тихонечко. Ну, прямо жалкий котёнок, которого я обидел.
— Ты отвратителен, — бормочет и дёргает плечом, когда пытаюсь приобнять.
И нервно вытирает о подол руку, испачканную моим семенем.
— Ненавижу!
А мне вдруг так дерьмово от её реакции становится, что хочется время вспять отмотать и поступить по-другому.
Да только поздно. Я всё испортил.
— Прости, — само срывается с языка. Хотя не знаю даже, за что.
Я чувствую себя таким же испачканным, как, должно быть, и она. Ну, или ей хуже.
И вру, чтобы хоть как-то оправдаться и в её глазах немного отмыться. Вдруг это становится для меня важным, чтобы простила.
— Прости, я не хотел, я не собирался…
Ложь льётся легко, и от этого ещё противнее. Сам себе отвратителен.
— Но ты такая чувственная и сладкая, я не смог удержаться. Когда на тебя смотрю, думать могу только об одном. А когда трогаю, барьеры сносит. Хочу тебя круглыми сутками, и когда бодрствую, и когда сплю. Эль… ты же такая красавица, — а вот здесь всё правда.
Всхлипывать она начинает потише, и я приободряюсь.
— Я больше не буду, — клянусь на голубом глазу.
Да чёрт его знает, смогу ли в другой раз удержаться. Вряд ли.
— И замуж тебя возьму! — приходит гениальная мысль.
Ну точно, поженимся — и она сразу простит. Перестанет выкручиваться. И даст!
И тут Эль начинает нервно, сквозь всхлипы смеяться.
И это как будто жалит. Самолюбие уязвляет. Что опять не так?
— Да как же ты женишься, если даже имени своего не помнишь?
— Валь, — кривлюсь, но произношу это бесячее прозвище, которое она мне выдала. — Фамилию любую придумаем, документы новые сделаем…