— Почему… — прошептала я, уже теряя сознание. — Почему вы… остановились?
Он обернулся. Подошел. Опустился на колени у кровати — не как спаситель, а как человек, который только что нарушил собственный запрет. Его голос дрогнул, едва слышно:
— Потому что ты кричала…
Он замолчал. Сжал челюсти. И добавил тише, почти шепотом:
— А я… услышал.
Будто эти слова стоили ему больше, чем жизнь.
И я заплакала, как маленькая девочка. Слёзы катились по моим щекам, а я не знала, от чего плачу. От боли или от того, что в мире нашлись руки, которые вынесли меня из сугроба.
Его пальцы коснулись моей щеки — теплые, грубые от шрамов, но невероятно осторожные. И в этом прикосновении я почувствовала не спасение… а возвращение. Как будто весь этот мир, полный льда и предательства, наконец-то нашел того, кто не боится быть добрым — даже если это больно.
Но в последнем проблеске сознания я поняла: меня услышали. И, может быть… меня спасут.
Глава 9. Замерзшая
Тепло вернулось не сразу. Оно подкралось исподтишка — как вор, стесняющийся собственного дыхания.
Слуги подбросили дров в камин. А потом мне принесли бульон.
Сначала я почувствовала его в пальцах ног, потом — в ладонях, сжатых в кулаки на шёлковом покрывале. А потом оно растеклось по груди, будто кто-то осторожно разжёг костёр внутри моей грудной клетки.
Служанка — молодая, с глазами, полными испуга и сочувствия — поднесла ко мне ложку с бульоном. Прозрачный, с золотистыми каплями жира, он пах тимьяном и курицей, и чем-то ещё… Домом. Я не помнила, когда в последний раз ела что-то настоящее. Не для вида. Не для этикета. А потому что тело требовало жизни.
— Пейте, госпожа, — прошептала она. — Медленно… Медленно…
Я попыталась. Но в горле всё сжалось. Бульон обжёг, как слёзы, и я закашлялась, выронив голову на подушку. Слёзы хлынули сами — не от боли, не от страха. От того, что меня кормят. Что меня жалеют. Что меня не бросили.
— Простите… — выдохнула я, стыдясь слабости.
— Ничего, ничего, — служанка мягко вытерла мне подбородок полотенцем. — Вы живы. Это главное.
Я кивнула, но не могла говорить. Тепло в груди теперь боролось с холодом, оставшимся в костях. Особенно — в ноге. Там, где Лиотар вогнал свою магию.
Генерал всё ещё ходил по комнате.
Туда-сюда.
Туда-сюда.
Как зверь, запертый в клетке из собственного бессилия. Он не смотрел на меня. Не потому что не хотел — а потому что не мог. Каждый раз, когда его взгляд касался моей ноги, его челюсти сжимались, а пальцы впивались в ладони так, что на коже оставались белые полумесяцы.
— Где они? — бросил он в пустоту, и голос его звучал, будто каждое его слово выковано из чугуна. — Сколько можно?
Служанка вздрогнула. Я тоже. Но не от страха. От того, что он ждёт. Ждёт не ради долга. Ради меня.
Генерал резко вышел из комнаты. Я пыталась проглотить бульон, а меня все еще трясло. Я видела звёзды, чувствовала пронизывающий холод и ужас при мысли, что всё закончится именно там. В овраге. Среди прошлогодних листьев вперемешку со снегом, среди веток, сухой травы и скрюченных деревьев.
И в этот момент дверь распахнулась.
Глава 10. Нога
Генерал вошёл первым — широкоплечий, мрачный, будто сама буря шагнула в комнату. За ним — человек в сером плаще, с кожаной сумкой и шляпой, с которой он тут же стряхнул снег, будто сбрасывал с себя зиму.
— Доктор Веллиан, — представился он, кланяясь. Голос у него был тихий, почти шёпот, но в нём чувствовалась привычка к боли. — Прошу прощения за задержку. Метель… И мост обрушился у Старого ручья. Не выдержал снегопадов. Пришлось ехать окольными.