Горло сжал спазм.
— Ты обещал снять проклятие, — прошептала я, и в голосе — не гнев, а боль. — Но оно не снимается. Потому что ты никогда не собирался это делать. Ты знал: я останусь калекой. Навсегда.
— Наивная, — усмехнулся Лиотар. — Давай ты вернешься домой, и дома я все исправлю. Как тебе такое предложение?
— Это просто твоя очередная ложь! — произнесла я.
Лиотар шагнул вперёд.
Воздух сгустился.
Мрамор под ногами покрылся инеем.
— Ты хочешь, чтобы он умер? — спросил он, указывая на генерала. — Ты хочешь, чтобы весь этот дом сгорел, потому что ты решила играть в любовь с цепным псом короны?
Генерал не шелохнулся.
Но его пальцы сжали мою руку крепче — не как предупреждение.
Как обещание: «Я не отпущу тебя. Даже если ты попросишь».
— Он не пёс, — сказала я, и в этом слове — вся моя боль, вся моя правда. — Он — человек. А ты… Ты даже не мужчина. Ты — тень, что прячется за троном и называет это любовью.
— Хорошо. Ты сама напросилась. — улыбнулся Лиотар. — Кстати, господин генерал. Моя дорогая супруга ведь не рассказывала, что ее браслет с секретом? Что каждый рубин — это капля яда, которую она подсыпала вам в бокал? Или… вы уже чувствуете, как ваш дракон молчит?
Глава 67. Правда
После этих слов стало тихо.
Не просто тихо. Так тихо, будто сам мир перестал дышать, чтобы не пропустить мой последний вздох.
Я стояла у двери с тростью в руке и ледяным комом в горле.
И вдруг — всё изменилось.
Не резко. Не с треском. А тонко, как нить, что наконец-то оборвалась.
Страх — тот самый, что жил в моих костях с тех пор, как я впервые высыпала яд в его бокал, — вдруг исчез.
Не ушёл. Не спрятался.
Рассыпался, как стекло под ударом правды.
Мне стало… легко. Не от облегчения. А оттого, что наконец-то кто-то сказал вслух то, что я не смела даже прошептать себе в темноте.
Я больше не должна притворяться. Больше не должна выбирать между ядом и поцелуем.
Между мужем и спасителем. Между ложью и жизнью. Потому что всё уже сказано.
Генерал медленно повернулся ко мне.
Не резко. Не с гневом.
С тихой, ледяной ясностью, будто только что вышел из тумана и наконец увидел дорогу.
Его глаза — серые, как сталь перед ударом, — впились в меня.
Не в моё лицо.