Боспор Киммерийский и Великая степь: читать начало книги онлайн

Некоторые исследователи трактуют этот период как время сарматизации боспорской культуры. Такое представление, восходящее к идеям М. И. Ростовцева[640], нашло развитие в трудах некоторых советских ученых[641]. Естественно, в вопросе о роли сарматского элемента в культуре и истории Боспора недопустима абсолютизация; «сплошной сарматизации» здесь, естественно, никогда не было[642]. Варваризация античной культуры, характерная для всех окраин греко-римского мира этого времени, на Боспоре была связана с сильным импульсом, исходящим не столько с севера, из степей Северного Причерноморья, сколько с востока, из районов расселения меото-сарматских племен в Прикубанье.

В предыдущих разделах этой главы было немало сказано о том, как много дает изучение элитарных курганов Боспора для понимания основных направлений политических, экономических и культурных связей государства с господствовавшими в степи объединениями кочевников. Не будет большим преувеличением сказать, что наиболее показательные погребения такого рода относятся к IV–III вв. до н. э. Для времени позднего эллинизма они очень редки, а вот в отношении римского периода можно признать, что большие курганы насыпались тогда только над царскими гробницами[643], и по этой причине их очень немного. Наиболее замечательным памятником такого рода является гробница с золотой маской (рис. 30), открытая А. Б. Ашиком в Керчи в 1837 г.[644] Автор открытия признал, что в этом кургане была погребена царица. Однако среди драгоценных находок, происходящих из раскопанной им гробницы, было серебряное блюдо, на дне которого начерчено имя боспорского царя Рескупорида. Тогда была высказана догадка, что здесь была похоронена жена этого царя. Вопрос интерпретации погребения в кургане 1837 г., как видим, очень непрост.

Дело осложняется тем, что часть обнаруженных в гробнице предметов характерны для женской субкультуры, но наряду с ними имеются и другие, которые могли принадлежать только мужчине. Современные исследователи спорят, портрет какого царя воспроизводит золотая маска — Рескупорида III (210/211–226/227 гг.) или Рескупорида IV (242–276 гг.)[645]. Среди предметов, связывающих этот археологический памятник со всаднической культурой, — два уздечных набора, состоящие из серебряных удил с пряжкой и остатками кожаных поводов, к которым прикреплены прямоугольные орнаментированные золотые бляхи, украшенные красными камнями. Систему таких украшений обычно называют полихромным стилем. Показательно при этом, что две из золотых блях имеют изображение тамги, принадлежащей династии Тибериев Юлиев (рис. 31)[646].

Анализ письменных и эпиграфических источников, разнообразных археологических материалов показывает, что в истории Боспора этого времени принципиально важное значение имели контакты, с одной стороны, с Римской империей, а с другой — с варварским окружением. Вся эта устоявшаяся система была разрушена в результате вторжения в степи северного берега Понта германских племен готов. Боспор даже стал базой для их морских походов по Черному и Средиземному морям[647]. М. И. Ростовцев вполне обоснованно считал середину III в. н. э. концом греко-иранского периода в истории юга России[648]. Этот рубеж в истории Боспора некоторыми современными исследователями понимается как завершение эллинского периода развития, поскольку тогда, по их мнению, царская династия, восходящая к Митридату, была заменена чисто варварскими правителями, и все государство, как представляется, стало более варварским во всех сферах жизни[649].

Несмотря на это, следует подчеркнуть, что готское вторжение не привело к краху Боспорского государства[650]. В аристократических погребениях этого времени сохраняются традиции предшествующего периода. Очень показательно открытие, сделанное А. Б. Ашиком в 1841 г. В кургане, расположенном по дороге к Аджимушкайским каменоломням, он обнаружил склеп с уступчатым перекрытием[651], который, скорее всего, был построен в IV в. до н. э., но повторное погребение в нем, как показал О. В. Шаров, было сделано значительно поздней — в первой трети IV в. н. э.[652], т. е. уже после готского вторжения. Среди показательных находок из этого комплекса — узда, украшенная золотыми накладками, сходными с аналогичными предметами из погребения с золотой маской (рис. 32), но наряду с ними здесь имеются украшения в виде позолоченных ослиных голов, а также золотая пластинка с изображением крылатой женской фигуры с венком в руке.

Закат античного Боспора

Завершая очерк истории взаимоотношений Боспора со степным миром, необходимо хотя бы кратко сказать о таком важном историческом событии, как вторжение в Северное Причерноморье гуннов. Аммиан Марцеллин по этому поводу сообщает: «Этот подвижный и неукротимый народ, воспламененный дикой жаждой грабежа, двигаясь вперед среди грабежей и убийств, дошел до земли аланов <...>» (Amm. Marc. XXXI. 2. 12). Тесня аланов и готов, гунны начали свое продвижение на запад в 70-х гг. IV в. н. э.[653] Историк Евнапий, современник этих событий, описал их следующим образом: «Побежденные скифы[654] были истреблены гуннами, и большинство их погибло; одних ловили и избивали вместе с женами и детьми, причем не было предела жестокости при их избиении; другие, собравшись вместе и обратившись в бегство, числом не менее двухсот тысяч самых способных к войне, сошлись. Двинувшись и став на берегах Истра (Дуная. — Ю. В.), они издали простирали руки с воплями и криками и протягивали молитвенные ветви, прося позволения переправиться через реку, оплакивая свои бедствия и обещая присоединиться к союзникам (римлян. — Ю. В.)» (Eunap. Fr. 42; ВДИ. 1948. № 3: 273).

О взаимоотношениях гуннов с античными государствами северного берега Понта нам известно очень немного. Тем не менее, до сравнительно недавнего времени было принято считать, что описание Евнапия вполне соответствует ситуации, сложившейся тогда на Боспоре[655]. И. Т. Кругликова по этому поводу нарисовала почти апокалипсическую картину: «Данные древних историков о вторжении гуннов на Боспор подтверждаются археологическими раскопками. Все города и поселения азиатской части Боспора подверглись разгрому во второй половине IV в. Небольшие поселения были уничтожены полностью, крупные города — Фанагория, Патрей, Кепы — были сильно разрушены. Переправившись в европейскую часть Боспора, гунны подвергли опустошению и эту часть государства. Даже хорошо укрепленные крупные города типа Пантикапея сильно пострадали от разрушений. Боспорское царство так и не смогло оправиться от потрясений. С гуннским погромом кончается история античного Боспора»[656].

В отношении столь красочного пассажа необходимо заметить, что античная письменная традиция о гуннских погромах в этом районе вообще ничего не сообщает. Она сохранила информацию о переправе гуннов, следующих за ланью или быком, через Керченский пролив; этот переход якобы и вывел гуннов на историческую арену[657]. Некоторые исследователи считают, что переправа была связана с одним из маршрутов продвижения номадов на запад[658], другие настаивают на ее сугубой мифологичности[659]. Вслед за А. А. Васильевым все же предпочтительней полагать, что основная масса гуннов устремилась на запад, перейдя Танаис, но часть их, вероятно, не очень многочисленная, прошла через Боспор и Крым[660].

Известный специалист в области средневековой истории Крыма А. И. Айбабин считает, что гунны появились на территории полуострова после своего утверждения в Северном Причерноморье, т. е. лишь на рубеже IV–V вв.[661] В отношении Боспора эта точка зрения вызывает некоторые сомнения, если учесть, что кочевники обычно быстро брали под свой контроль этот важный, можно сказать, стратегически важный пункт. Дело в том, что есть основания, пусть и не очень надежные, взглянуть на проблему несколько иначе и предполагать, что Боспор был затронут гуннским вторжением с самого начала. Имеется в виду одно загадочное место из «Римской истории» Аммиана Марцеллина, где он повествует о деяниях императора Юлиана (361–363 гг.), вошедшего в христианскую историографию под прозвищем Отступника. Военная мощь империи и вызванный ею страх были столь велики, что ко двору этого владыки устремились посольства от различных народов. По словам историка, «ехали посольства боспорцев и других неведомых ранее народов с мольбой о том, чтобы за внесение ежегодной дани им позволено было мирно жить в пределах родной их земли» (Amm. Marc. XXII. 7. 10). Пассаж действительно кажется загадочным. Откуда взялись «неведомые ранее народы»? Почему все они, а в особенности боспорцы, молили императора позволить им проживать в родных краях? Соответственно, почему они были вынуждены их покинуть?

Не претендуя на бесспорность ответа на эти вопросы, рискну предположить, что виновниками описанной ситуации были гунны, которые в тексте Аммиана не упоминаются, но очень может быть, что в начале 60-х гг. IV в. они уже продвинулись к Танаису и Меотиде, т. е. к границам Боспорского государства. Такие передвижения, как правило, сбивали с «насиженных мест» народы или какие-то их части, оказавшиеся на пути кочевнических орд. Так на исторической арене появлялись этнические группы, которые условно можно назвать беглецами или «неведомыми ранее народами». До этого времени они могли вообще никогда не проявить себя в орбите интересов цивилизованных государств, но тут невольно были вовлечены в водоворот большой истории. В отношении боспорцев вполне допустима догадка, что часть их, сильно напуганная вторжением азиатских варваров, решила покинуть родные края и перебраться в более безопасное место. Узнав о мощи армии Юлиана и активности его действий против врагов империи, они сделали попытку вернуться назад под защитой императорских войск. Позднее, как сообщает Прокопий Кесарийский, жители Боспора «отдали себя» под власть императора Юстина (518–527 гг.) (Procop. BP. I. 12. 8).

Такое объяснение может показаться слишком умозрительным, но в истории греческих государств Северного Причерноморья имеются прецеденты такого рода. Из декрета в честь Протоген (IOSPE. I2. 32) известно, что в III в. до н. э. часть ольвиополитов, узнав о планах нападения на город галатов в союзе со скирами, решила покинуть Ольвию (см. гл. 3, раздел «Боспор и падение Великой Скифии»). В греческом городе Никоими, расположенном западнее Ольвии, ситуация была еще более драматичной.

Из декрета, найденного в 1986 г., стало известно, что граждане вынуждены были покинуть его где-то в начале III в. до н. э., но при поддержке Истрии вернулись в родной город в 70-х гг. этого столетия[662]. Однако прошло совсем немного времени, и, как показывают археологические материалы, Никоний прекратил свое существование приблизительно в середине III в. до н. э.[663]

Возвращаясь к гуннской истории в Северном Причерноморье, можно согласиться с точкой зрения исследователей, которые считают, что к 420 г. эти варвары не владели Боспором Киммерийским[664]. В более позднее время они, однако, стали для Боспорского государства очень важным внешнеполитическим, а, возможно, и внутриполитическим фактором. Прокопий Кесарийский в «Войне с персами» засвидетельствовал: «Расположенные между Херсоном (Херсонесом Таврическим. — Ю. В.) и Боспором местности заняты гуннами» (Procop. BP. I. 12. 7). В том же сочинении историк рассказал о посольстве императора Юстина на Боспор, направленном, «чтобы, склонив дарами войско гуннов», послать их на Кавказ (Procop. BP. I. 12. 6).

Археологические исследования последних лет позволяют считать, что тотального разгрома боспорских городов, связанного с появлением новых номадов в степях Северного Причерноморья, не было[665], хотя, по всей видимости, обстановка на берегах пролива периодически была очень напряженной. Вероятно, после смерти Аттилы через Боспор прошли гунны-утигуры, которые «решили вернуться домой», т. е. в Приазовье (Procop. BG. IV. 5. 16–17)[666]. Гунны обрушились не только на Европу, они прошли через Кавказ и прорвались в Междуречье и сиро-финикийское побережье[667]. А. И. Айбабин полагает, что именно тогда, в 395 г., одно из гуннских племен по пути на Кавказ напало на боспорские города, оставив следы разрушений[668].

Тем не менее, приходится повториться, что к катастрофическим последствиям для Боспора все эти передвижения не привели. В отношении Пантикапея А. К. Амброз даже заметил, что при гуннах город, вероятно, несколько оправился от последствий готского нашествия III в.[669], и этот исследователь, скорее всего, был абсолютно прав. В конце IV–V в. в Пантикапее существовали некрополи, в которых представлены весьма богатые захоронения[670]. Имеющиеся материалы позволяют считать, что гунны оказали определенное влияние на историческое и культурное развитие Боспора, но о степени гуннского воздействия мнения исследователей расходятся диаметрально.

По заключению Ю. Г. Виноградова, эпиграфические памятники позволяют судить о стабильном существовании боспорской монархии вплоть до конца V в.[671] А. И. Айбабин уверенно утверждает, что Боспорским царством управляла прежняя династия, а археологические материалы V — начала VI в. не подтверждают точку зрения о захвате Боспора гуннами[672]. Н. Н. Болгов трактует эту проблему совсем по-другому: «Сохранив в неизменности внутренний уклад своей жизни, Боспор органически вошел в систему культуры южнорусских степей гуннского времени»[673]. В научной литературе даже осторожно ставится вопрос о гуннском «протекторате» над Боспором[674]. Пока трудно сказать, кто из участников дискуссии ближе подошел к истине, но не очень верится в то, что в это время Боспорское государство вообще было независимо от влияний, исходивших из степей.

Археологические материалы демонстрируют наличие на Боспоре погребений гуннской аристократии, которые М. М. Казанский определил как «вождеские» или «воинские»[675], однако в их составе имеются и женские комплексы. Наиболее известный памятник такого рода — «Марфовский клад», т. е. женское погребении, открытое в 1925 г. в Восточном Крыму[676]. В него входили замечательные золотые украшения, исполненные в полихромном стиле, — диадема, кулоны и колты[677]. Датировка этого комплекса у современных специалистов вызывает споры — последняя четверть IV — первая половина V в.[678], 420–445 гг.[679], конец V в. н. э.[680] Несмотря на имеющиеся расхождения, нет сомнений в том, что погребение у деревни Марфовки относится к эпохе Великого переселения народов и принадлежит культуре кочевых гуннских племен.

В высшей степени показательна диадема, украшенная гранатовыми и стеклянными вставками, которая была найдена на северном склоне горы Митридат в 1907 г. (рис. 33). Она принадлежит к числу типичных женских украшений степных кочевников гуннского времени[681].

Как это ни странно, но важная находка, относящаяся к рассматриваемому периоду, была сделана еще в конце XVIII в., т. е. на заре боспорской археологии, но долгое время она не была идентифицирована[682]. В те годы голландский военный инженер Г. Ван дер Вейде предпринял раскопки курганов под Фанагорией. В одном из них ему удалось открыть каменный склеп, состоящий из двух помещений. Скорее всего, склеп был построен в III в. до н. э., но, наряду с находками, относящимися к эллинистическому времени, из него происходит золотой браслет с головами драконов на концах, украшенный вставками гранатов и пр. (рис. 34). Его можно уверенно относить ко времени Великого переселения народов и датировать концом IV — первой половиной V в. н. э.[683] Вряд ли можно сомневаться, что в античном склепе было совершено еще одно, гуннское погребение.

По мнению М. М. Казанского, наличие гуннских вещей в Восточном Крыму и на Тамани, а также наличие «степных» обычаев в погребальной практике боспорского населения в конце IV — середине V в. связано лишь с эпизодическим присутствием гуннов на территории Боспора. Его реальное вхождение в состав «гуннской империи», как ему представляется, имело место в 440-е гг., когда Аттила подчинил гуннов-акациров[684]. Признавая допустимость такой трактовки, необходимо еще раз отметить, что наличие кочевнических погребений на территории греческих государств Северного Причерноморья служит важным указанием влияния номадов. Более того, его нельзя исключать даже в том случае, если такие погребения здесь вовсе отсутствуют. Номады могли осуществлять свой контроль над важными для них центрами, базируясь при этом на кочевья, расположенные за сотни километров от них.

Вновь возвращаясь к трудам Прокопия Кесарийского, следует привести его свидетельство из сочинения «О постройках». В нем древний историк сообщил, что Юстиниан, преемник упоминавшегося выше Юстина на византийском престоле (527–565 гг.), много сделал для укрепления городов Крыма. «Особенно он укрепил стенами Боспор (Пантикапей. — Ю. В.); с давних времен этот город стал варварским и находился под властью гуннов; император вернул его под власть римлян» (Procop. Ad Aedif. III. 7. 12). Этот, к сожалению, очень краткий пассаж Прокопия, а также другие его замечания, приведенные выше, заставляют считать, что роль гуннов в боспорской истории IV–VI вв. была весьма существенной и, разумеется, не только разрушительной.

Вряд ли можно считать, что деяния Юстиниана в Крыму вообще и на Боспоре в частности имели сколько-нибудь продолжительный стабилизирующий результат. Евразийские степи продолжали быть открытым, широким путем, по которому на запад устремлялись новые и новые кочевые народы. По заключению А. И. Айбабина, в 571 или 572 г. степи, граничащие с азиатским Боспором, были захвачены тюрками, подчинившими утигуров и аланов. По всей видимости, во время их нападения были разрушены жилые кварталы на горе Митридат[685]. Так волны Великого переселения народов постепенно захватывали остатки Боспорского государства. Теряя связь со средиземноморской цивилизацией, Боспор превращался в придаток варварских государственных или полугосударственных образований Северного Причерноморья. Гуннский эпизод стал важным звеном в цепи событий, которые вели к такому результату.

Заключение

[640] Ростовцев 1914: 206; 1925: 243, 255; Rostowzew 1931: 220.

[641] Гайдукевич 1949: 413; 1955: 139–140; Блаватский 1959: 33; 1964: 145; Десятчиков 1974; Кастанаян 1981: 109 сл.

[642] Масленников 1990: 14.

[643] Виноградов 2017е: 105.

[644] Ашик 1850: 140–142; Гайдукевич 1949: 421–424; Цветаева 1957: 248–249; Тайна золотой маски 2009; Шаров 2009б; 2014; Gajdukevic 1971: 443–444.

[645] См.: Виноградов 2017е: 102.

[646] Тайна золотой маски 2009: 82–85, 168–169, кат. 50–51.

[647] Гайдукевич 1949: 439 сл.; Хайрединова 1994: 523; Болгов 1996: 26–43; Казанский 1999; Щукин 2005: 448, 451; Зинько 2008; Gajdukevic 1971: 459 ff.; ср.: Зубарь, Зинько 2006: 159–160.

[648] Ростовцев 1918: 165, 179; Rostovtzeff 1922: 170.

[649] Сапрыкин 2003: 34; ср.: Зубарь, Зинько 2006: 214 сл.

[650] Щукин 2005: 448–451.

[651] Ашик 1848: 47–48, § 39; 1849: 72.

[652] Шаров 2012.

[653] См.: Васильев 1921: 289; Бернштам 1951: 143; Артамонов 20022: 68; Засецкая 1994: 5, 132; 2012: 169.

[654] Скифами историки этого времени стали называть готов.

[655] См.: Гайдукевич 1949: 479 сл.; Бернштам 1951: 144; Якобсон 1958: 459; Кругликова 1966: 23–24; Сокольский 1968.

[656] Кругликова 1966: 24.

[657] Айбабин 1999: 56–57; Боталов 2013: 32–33; Казанский 2021: 108–109.

[658] Васильев 1921: 290, 297; Засецкая 1994: 139; Болгов 1996: 46; Казанский 1999: 284.

[659] Гадло 1979: 14, 16; Тортика 2003: 70–71.

[660] Васильев 1921: 290.

[661] Айбабин 1999: 73.

[662] Виноградов Ю. Г. 1999: 65.

[663] Секерская 1997: 10; 2013: 501; Бруяко 2005–2009: 360.

[664] Казанский 2021: 109–110.

[665] Болгов 1996: 45–46; Айбабин 1999: 78–79; Казанский 1999: 284; 2021: 110; Яйленко 2002: 323 сл.

[666] Грот 1881: 36; ср. Айбабин 1999: 81; Артамонов 20022: 107–108.

[667] Пигулевская 1941: 40–41.

[668] Айбабин 2017: 186.

[669] Амброз 1971: 103.

[670] Амброз 1971: 103; Засецкая 1979: 14–15; 1990: 102.

[671] Виноградов Ю. Г. 1998: 245–246.

[672] Айбабин 1999: 78–79; 2017: 189.

[673] Болгов 1996: 43.

[674] Болгов 1996: 107–109; 2002: 53; Казанский 1999: 284.

[675] Казанский 2021: 110–117.

[676] Марти 1926: 48, 90, рис. 25; Застрожнова, Шаров 2017.

[677] Все эти вещи, как известно, были утеряны во время Великой Отечественной войны. См.: Застрожнова, Шаров 2017: 130–132.

[678] Засецкая 1994: 86.

[679] Комар 2000: 21, 26; Застрожнова, Шаров 2017: 148.

[680] Айбабин 1999: 73.

[681] Казанский 2021: 116–117.

[682] Тункина и др. 2018а; 2018б.

[683] Тункина и др. 2018а: 380.

[684] Казанский 2021: 117. О локализации акациров продолжаются споры. См.: Казанский, Мастыкова 2009: 124; Семенов 2016: 327–330.

[685] Айбабин 2017: 232–233.