Выживание: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Принимай! — раздался резкий возглас из оконной рамы за спиной мужчины. Мы обернулись. Я и незнакомый мне тучный, лысеющий мужчина лет сорока в растянутом свитере подошли к окну. Изнутри еще трое мужчин, красные от натуги, выпихивали наружу паренька лет десяти-двенадцати, всего измазанного слезами, соплями и пылью. Он был в шоке, не сопротивлялся, не плакал, просто был податливым, почти инертным комочком. Схватив мальчишку под мышки, мы с грузным мужчиной синхронным движением вытянули его на «свежий» воздух. Ребенок, почувствовав под ногами опору, вдруг зашелся в истерическом, беззвучном плаче.

Наша импровизированная спасательная операция заняла, как показалось, целую вечность — на деле пару часов. За это время, обходя перевернутые и наклоненные вагоны, нам удалось вытащить еще пятерых «относительно целых»: двух женщин, подростка и двух мужчин. Слово «целых» было относительным — у всех были травмы, ушибы, переломы, шок. Но они могли двигаться. Им можно было помочь.

Большая же часть запертых в металлических коробках были либо уже мертвы, либо не подлежали транспортировке. Такой вердикт им почти всегда выставлял Григорий — тот самый грузный мужчина, с которым мы вытягивали первого пацана. Как выяснилось по ходу дела, он по профессии судмедэксперт. Его лицо, обычно, наверное, добродушное, теперь было каменной маской беспристрастности. Он заглядывал в купе, быстро, почти бегло осматривал тела, щупал пульс, проверял зрачки. И выносил приговор: «Не жилец. Массивная кровопотеря, несовместимые повреждения». Или просто: «Уже отошел». Он же оказывал последний акт милосердия тем из них, кто находился в сознании, но был обречен — тем, у кого были раздроблены таз или позвоночник, кто истекал кровью из перерезанных артерий. Он делал это быстро, профессионально и с ледяным спокойствием, используя длинное, тонкое шило из какого-то своего набора. Я помогал ему в этом кошмаре. Не медицински, а физически — иногда нужно было отодвинуть завал, подать инструмент, помочь перевернуть тело. Каждое такое «последнее дело» оставляло во рту вкус медной горечи, а в голове — пульсирующий вопрос «а правильно ли?».

Кто-то, не видевший этих глаз, полных невыносимой боли и мольбы, кто-то, не слышавший этих хрипящих, прерывистых стонов, сказал бы, что мы бессердечные убийцы, что этим людям нужна была помощь, а мы обрывали их жизни. А я, пройдя этот ад, скажу: по-настоящему бессердечно было бы оставить их умирать там, в темноте, корчась в страданиях часами, а может, и сутками. Многие действительно были не жильцами. Может, им и могли помочь, выходить в современных больницах, со скальпелями, аппаратами ИВЛ и донорской кровью. Но здесь, в этой рыжей пустыне, под белесым небом, такой роскоши не было. Было только шило и решение избавить от мучений. Это был не акт жестокости. Это был акт отчаяния и последней, уродливой гуманности.

Находились среди пострадавших и излишне, как казалось в той ситуации, сердобольные личности. Одна женщина, с перебинтованной рукой, рыдала, кричала, что мы убийцы, что нельзя, нужно пытаться спасать всех. Артем — тот самый представительный мужчина с седыми висками, который представился начальником поезда, — спокойно, но твердо спроваживал таких в «временный лагерь», разбитый во втором, почти не пострадавшем вагоне. Туда же отправляли детей и тех, кто был в глубоком шоке.

— Сильнее всего, — сказал Артем, когда мы на минуту присели у сцепки, чтобы перевести дух, — пострадали именно хвостовые вагоны. Импульс, срыв с полотна… Первые два, с номерами 4 и 3 относительно целы, люди отделались легким испугом и непониманием ситуации. Шефство над происходящим там взял на себя Сергей. А вот здесь… — Он тяжело махнул рукой в сторону хвоста. — Здесь кошмар.

На мой прямой вопрос о том, где же остальные вагоны поезда — ведь их должно было быть больше десятка, — последовал долгий, многозначительный вздох. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались страх и полное не понимание.

— Как оказалось, а нет их, Марк. Совсем нет. Впереди только невероятно деформированный от удара… отсек. Даже не вагон. Остатки туалета вагона номер 2, не больше. И все. Рельс нет. Земля — вот такая. — Он пнул ботинком рыжую, твердую как камень почву. — Аналогично… ситуация обстояла и с вагонами в хвосте. Пойдем, я покажу. Лучше один раз увидеть.

Мы дошли до конца состава — до того самого девятого вагона, на котором я приземлился. Артем указал на сцепное устройство. Оно было порвано, как и все остальные. Но не вырвано, не смято. Край последнего вагона, место, где должен был крепиться десятый, вагон-ресторан, было… идеально ровным. Зеркально гладким, будто отполированным до блеска фрезерным станком. Ни заусенцев, ни следов разрыва металла. Чистый, ровный срез, за которым была только ржавая пустыня и наши тени, странно короткие в этом рассеянном, безсолнечном свете.

Я стоял и смотрел на эту невозможную гладь, чувствуя, как последние остатки рационального мира рушатся, проваливаются в эту гладкую, металлическую пропасть. Мы не сошли с рельсов. Нас вырезали. Аккуратно, без лишнего шума, вырезали из привычной реальности и перенесли сюда. В это рыжее, безжизненное нигде.

Ветер, которого не было, завыл в ушах чуть громче. И в его звуке мне почудилось что-то древнее, голодное и бесконечно чужое.

Глава 3. первый «день»?

Знатно охренев от собственных догадок, я почувствовал, как мозг начал буквально перегреваться. Нет, строить теории было делом хоть полезным, но и опасным. Эту умственную жвачку следовало отложить. Лучше — забить голову чем-то простым и осязаемым.

Я резко мотнул головой, будто сбрасывая с себя наваждение. В ушах отозвался знакомый, успокаивающий голос деда: «Запомни, внучок: в самых хреновых ситуациях есть два лекарства от ступора. Надо занять руки делом а зубы — работой. Жующий человек паниковать не может в принципе, физиология не позволяет. Мозг кровь к желудку оттягивает». Он всегда говорил это с таким видом, словно раскрывал величайшую тайну выживания. Вспомнился и довоенный мультик из детства. Там один герой говорил что-то мудрое про то, что внутренний покой начинается с покоя в животе. Или, может, сытый человек добрее? Неважно. Суть была ясна как этот странный, безсолнечный день: поесть чертовски необходимо. Организм требовал топлива, а психика — простого, примитивного

ритуала.

И будто в аккомпанемент моим мыслям, предательски громко, на всю округу, заурчал желудок. Звук был таким глубоким и требовательным, что я невольно сгорбился, словно пытаясь его приглушить.

Скосив взгляд в мою сторону, видимо, не только услышал этот зов природы, но и ответил на него собственным, созвучным мыслям. Он тяжело вздохнул, провел ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль усталости.

— Ладно. Хватит. Добиваем последние два купе — и всё на обед. Там Людка, — он кивнул в сторону начала состава, — должна была уже что-то сварганить.

Конкретная, понятная цель. Забраться в покореженный вагон, проверить купе, вытащить, если повезет, живых, собрать что полезного. Механика. Рутина. То, что нужно.

Забравшись на ободранный бок вагона, мы с ним вчетвером, включая молчаливого и мрачного Григория, закончили его осмотр. В одном из купе мы нашли молодого паренька, лет двадцати. Он был без сознания, придавлен сорвавшейся с верхней полки поклажей, но пульс прощупывался, ровный и упрямый. Григорий, нащупав сломанные ребра, хмуро буркнул: «Жить будет. Контузия, переломы, но череп цел. Вытаскивайте аккуратнее».

Приложив немало усилий, осторожно, сбивая дыхание, мы высвободили его из металлической ловушки и спустили на землю, где уже дежурили двое из «шантрапы» — подростков, организованных в импровизированную команду грузчиков и санитаров. Силы после этого были на исходе окончательно; в мышцах ног и спины горел огонь, а в глазах стояла серая пелена от перенапряжения. Под шумок, уже спускаясь, я сунул в свой полупустой рюкзак пару брошенных сумок, мельком заглянув в одну. Банки с тушенкой, шоколад, пачка гречки. Находка! Сокровище в этом новом, безумном мире. Из последних двух секций мы больше не вытащили никого живого. Только тишина, да тяжелый, сладковатый запах, от которого сводило скулы.

Нагруженные добычей и молчаливой скорбью, мы побрели к вагону номер 7 — вагону-ресторану, который теперь стал центром нашего микрокосма, ковчегом-столовой.

Подойдя ближе, я впервые смог оценить состояние нашего «временного» лагеря — слово, которое мы пока боялись произносить вслух. Картина была одновременно и обнадеживающей, и удручающей. В паре метров от запасного выхода из ресторана сформировалось нечто вроде привалочной площади. Туда стащили всякий мусор, обломки, найденные в других вагонах: оторванные дверцы от багажных полок, скомканную обивку сидений, несколько чемоданов, приспособленных под табуреты. Кому повезло больше, сидели на отломанных спинках от купейных диванов, еще сохранивших подобие мягкости. Кто-то же устроился прямо на откровенном хламе, на брошенных одеялах или просто на сырой, холодной земле этого странного места. Земле, которая не была ни песком, ни глиной, а напоминала спрессованную красную пыль.

Вокруг костра, сложенного из обломков деревянной отделки вагонов, было человек сорок. И я полагал — нет, я был почти уверен, — что это явно не все выжившие. Где-то должны были быть раненые, те, кого нельзя было лишний раз двигать. Их, вероятно, положили в единственном более-менее стоящем как положено спальном вагоне — третьем, как гласила табличка. Заметил я и другую странность: не было видно маленьких детей. Только те самые шесть-семь подростков, которых я мельком видел раньше, суетливых и испуганных, но подчинявшихся приказам. Именно эта «шантрапа» под руководством угрюмого мужика в расстегнутой форменной куртке проводника, имени которого я не

знал, работала без устали: таскала багаж, разбирала завалы в менее поврежденных вагонах.

— Почему нас так мало? — не удержался я, обращаясь к Артёму. Голос мой звучал сипло от усталости и пыли. — Вагонов-то… целый состав. Я ожидал, что в живых останется хотя бы пара сотен. А здесь…

Артём помрачнел еще больше. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх голов сидящих у костра людей, в серую пустоту. — Вагоны были полупустые, — отчеканил он, будто докладывая. — Человек двадцать-тридцать на вагон, не больше. И… — он запнулся, и его вдруг мелко передернуло, будто от внутреннего озноба. — И повезло, черт возьми, что этот… Инцидент… произошел не парой станций позже. Там был бы полный набор, — он выдохнул слово с силой, — Мертвецов было бы в разы больше. Нам еще повезло.

На этой леденящей, безыскусной ноте мы зашли в вагон-ресторан. Контраст с внешним миром был разительным. Здесь пахло не гарью и страхом, а едва уловимым запахом старой еды, моющего средства и… да, чем-то варящимся. Свет внутри горел — видимо, работала аварийная система, питаемая от какого-то общего аккумулятора состава. Это крошечное свидетельство привычного мира действовало успокаивающе.

Нас уже ждали. Пара крепких, решительных с виду женщин жестом указала на дальний столик, где были разложены незамысловатые «пайки»: куски запеченной курицы на обломках тарелок, несколько ломтей хлеба, кружки с темным чаем. Одной из женщин оказалась та самая Людка — проводница нашего вагона, чье круглое, обычно приветливое лицо сейчас было серьезным и сосредоточенным. Как я позже узнал, ей, как и ушедшему ее искать деду Максиму, невероятно повезло: на момент нашего «попадания» сюда они находились в седьмом вагоне, который пострадал меньше хвостовых.

Я опустился на стул, и кости с благодарностью затрещали. Взгляд упал на «стол». И, глядя на эту скромную трапезу, я вдруг подумал, что для нашего положения это и впрямь царский ужин. Основа — та самая, вечная, путевая курица-гриль, которую тысячи пассажиров берут с собой в дорогу как гарантированный источник калорий. Здесь она обрела новый, сакральный статус. Усталость, отступившая на шаг, позволила дикому, животному голоду вырваться наружу. Я не просто ел. Я накинулся на пищу как зверь, вгрызаясь в каждую ножку, сдирая зубами с костей каждый волокнистый кусок мяса, не обращая внимания на этикет. Жир тек по подбородку, но это было ничтожной платой за чувство тепла и силы, медленно разливающееся по телу.