– Лешенька! Сынок! Мальчик! Где ты?..
– Здесь я!.. Мамочка, мама!.. – кричит он и чувствует, что голос его срывается…
Александра Сергеевна с трудом проталкивается к нему. В руках у нее одеяло, подушки и крохотный узелок с вещами.
– Почему ты так долго? – бормочет Ленька. – Где ты была? Я уж думал…
– Ты думал, маленький, что меня убили? Нет, мой дорогой, слава богу, как видишь, я жива. Но, представь себе, какой ужас, – пока мы с тобой сидели тут, нас дочиста обокрали!..
– Кто?!
– Откуда же я знаю, кто? Нашлись какие-то бессовестные, бессердечные люди, которые воспользовались несчастьем ближних и унесли буквально все, что было в номере. Осталась только всякая мелочь на туалете – гребенка, пудреница… немножко провизии… Да в шкафу я разыскала, на счастье, твои штанишки и сандалии.
– А шинель?
– Я же говорю тебе, – ничего нет: ни шинели, ни фуражки, ни моих калош, ни чемодана…
– Эх, народ! – смеется Ленькин сосед, заворачивая в салфетку остатки завтрака и пустую бутылку из-под молока. – Ловко работают! Молодцы ребята!
– Постойте, это что же значит? – говорит кто-то. – У меня же в номере все вещи остались!
– Боже мой! А у меня полтора пуда крупчатки и вот такая банка прекрасного вологодского масла!
Среди обитателей подвала поднимается паника. Многие устремляются наверх в надежде спасти хоть что-нибудь из оставленного имущества.
– Мама, – говорит Ленька, – а где же этот… клетчатый, с которым ты ходила?
– Ты спрашиваешь о молодом человеке, который провожал меня наверх? – говорит Александра Сергеевна почему-то очень громко, как будто для того, чтобы ее услышали и другие, а не только Ленька. – Он сказал, что идет в город – разыскивать своего дядю. Его дядя – владелец писчебумажного магазина – где-то, кажется, на Казанском бульваре.
– Дядя… Магазин, – бормочет, прислушиваясь, бородач. – Я бы такого племянника за дверь выставил. Нахал этакий! А еще, оказывается, из приличной семьи юноша…
В узелке, который принесла из номера Александра Сергеевна, кроме Ленькиных штанов и сандалий оказалось несколько бутербродов, остатки нянькиных «яблочников» и «куличиков» и порядочный кусок шпика. Ленька оделся, то есть напялил на голые ноги форменные брюки и сандалии; Александра Сергеевна накрыла на стол, то есть расстелила на одном из ящиков скомканный лист газетной бумаги, и оба они с удовольствием поели.
– Там страшно? – спрашивал Ленька, набивая рот сухим картофельным яблочником и показывая головой наверх.
– Нет, в общем, не так уж страшно.
– Ну да! – как будто даже огорчился Ленька.
– В Петрограде бывало и пострашнее.
– Пули свистят?
– Мне, мой дорогой, было не до пуль.
Через некоторое время Ленька почувствовал необходимость сходить туда, где ему уже давно следовало побывать.
– Хорошо. Сейчас. Я провожу тебя, – сказала Александра Сергеевна, укладывая в узелок жалкие остатки завтрака.
– Не надо. Я сам, – сказал, покраснев, Ленька.
– Ты заблудишься.
– Ну, вот… Что я, маленький? Ты объясни только, как пройти.
– Да и объяснять нечего. Это совсем близко. Сразу на лестнице, на второй площадке. На двери увидишь два ноля. Но только, умоляю тебя, пожалуйста, сразу же возвращайся!
Ленька обещал не задерживаться, запахнулся в мамино пальто и, шлепая сандалиями, стал пробираться к выходу.