– Давайте я схожу…
Это сказал молодой человек в клетчатом. Он вынул изо рта свой черный мундштук и без улыбки смотрит на Александру Сергеевну.
– Благодарю вас, – говорит она растроганно. – Вы очень любезны. Но ведь вам одному там все равно ничего не найти… Может быть, если вам не трудно, вы проводите меня? Все-таки мне будет не так страшно…
– Пожалуйста. Идемте, – говорит белокурый, поднимаясь с ящика.
…Мать уходит.
Ленька остается один, и в первый раз за этот день ему становится по-настоящему страшно. Чтобы не думать о матери, он старается внимательно слушать, о чем говорят вокруг. Но то, что он слышит, нисколько не умаляет его страха.
– Господа! Совершенно исключительные новости, – объявляет кто-то у входа в подвал. – Я только что был на улице и своими глазами видел последнюю сводку. Оказывается, восстанием охвачен не только Ярославль. Идут бои в Петрограде, в Москве, во многих городах Поволжья!
– Не может быть!..
– Я же вам говорю, своими глазами видел.
– А вы что, собственно говоря, восстание в Москве видели или сообщение об этом?
– Да… сообщение…
– Ведь вот Фомы неверные, – бормочет Ленькин сосед-бородач. – Радоваться надо, а они – «чепуха» да «не может быть»…
– А что на улицах?
– На улицах еще не совсем спокойно. Постреливают. Но, по всей видимости, сопротивление большевиков уже сломлено.
– Да, да, сломлено, сломлено, – бубнит Ленькин сосед, и опять у Леньки появляется желание схватить этого человека за бороду.
Минуты идут, а мать не возвращается.
За Ленькиной спиной кто-то взволнованным, дрожащим и даже всхлипывающим голосом говорит:
– Простите, но это гадко! Это ужасно! Я не могу забыть. У меня до сих пор в глазах эта сцена!..
– На войне, как на войне, уважаемый!
– Извините! Нет, извините! Это не война. Это называется иначе. Это убийство из-за угла.
– Ну, знаете, советовал бы вам все-таки выражаться поосторожнее!.. Проявление патриотических чувств народных масс называть убийством!..
– Да, да! И повторю, милостивый государь… Я старый русский интеллигент, старый земский деятель, ни малейших симпатий к большевикам не питал и не питаю, но я должен вам сказать, что это – убийство, подлое, гнусное, грязное убийство…
– Простите, о чем там речь? – спрашивает кто-то.
– Да видите ли, с председателем Ярославского исполкома Закгеймом не очень, так сказать, гуманно поступили. Казнили на улице без суда и следствия.
– Да… Казнили… Но как, как? Выволокли из квартиры на улицу, полуодетого, и зонтиками, зонтиками – по голове, по спине, по лицу… Молодые женщины, дамы, интеллигентные, миловидные…
– Эй, вы! В пенсне! Довольно вам разводить истерику! – кричит кто-то из дальнего угла.
Ленька сидит с ногами на ящике, ежится, кутается в мамино пальто и, зажмурившись, представляет себе эту страшную картину: полуодетого, сонного человека выталкивают, выволакивают на улицу, и нарядные дамы бьют и насмерть забивают его летними кружевными зонтиками…
Бородатый Ленькин сосед расстегнул саквояж, расстелил на коленях салфетку и с аппетитом, не спеша поедает толстые бутерброды, макает в бумажку с солью облупленные крутые яйца, пьет из бутылки молоко. Ленька уже давно хочет есть, но почему-то на эти бутерброды, яйца и молоко он смотрит с отвращением.
«Мама!.. Где же мама? Куда она пропала?»
И словно в ответ на этот вопль его души, где-то в дальнем углу подвала раздается знакомый глухой и встревоженный голос: