Эш рассмеялся, глубоким, недоверчивым звуком.
— Не будь см-смешон.
— Она упоминала проклятие, — надавил Хейган.
Веселье Эша исчезло. Мускул на его челюсти дёрнулся, ярость затемнила глаза.
— Это чёртово п-проклятие, — прорычал он. — Нет никакого грёбаного п-проклятия, Хейган.
— Есть, — настаивал Хейган. — Спроси её. Она готова ударить тебя ножом в сердце ради него.
Комната затаила дыхание.
Мэл не двигалась. Не говорила. Не могла дышать.
А затем она почувствовала это — момент, когда эти золотые глаза упали на неё, острые и ищущие, сдирающие слои её молчания. Воздух стал тяжелее, густым от невысказанной правды. Он натянул брюки и пересёк комнату на одном дыхании; его пальцы замешкались, прежде чем коснуться её руки, так мягко, так нерешительно, словно он боялся обнаружить, что слова Хейгана — не безумие.
— Мэл, всё в порядке, — сказал Эш. — Я ему н-не верю. Я знаю, что это н-неправда.
Её сердце треснуло.
Даже сейчас, после всего, он доверял ей. Он верил в её доброту, верил в её любовь.
И она этого не заслуживала.
Она повернулась к нему, и когда её фиолетовые глаза встретились с его взглядом, она увидела это — тот самый миг, когда на него снизошло осознание. Выражение его лица изменилось, сменяясь с уверенности на что-то иное, что-то хрупкое и раненое. Доверие, которое он дарил так свободно, начало давать трещины.
Её голос дрожал.
— Я думала, это единственный способ спасти нас всех. Но потом я, наконец, нашла тебя, Эш. Я не собиралась доводить это до конца. Я обещаю.
— Она планирует уехать сегодня, чтобы забрать кинжал, — перебил Хейган.
Мэл сорвалась.
Взмахом кисти она высвободила магию, отправив Алого гвардейца в полёт спиной вперёд, прямо в двустворчатые двери. Удар сотряс комнату, выбив воздух из его лёгких. Прежде чем он успел оправиться, Мэл сжала кулак, и двери захлопнулись, запечатывая вход.
Она повернулась к Эшу; её гнев растворялся в чистом отчаянии.
— Я могу объяснить, — прошептала она.
Но его лицо — его прекрасное, любимое лицо — уже рассыпалось. Его глаза, эти озёра расплавленного золота, мерцали от непролитых слёз.
А затем, так тихо, что это разбило её вдребезги, он сказал:
— Нет. Не объясняй.
Она потянулась к нему, нерешительно, в ужасе. Её ладонь обхватила его щёку, и на кратчайший миг он подался навстречу прикосновению, позволяя её теплу укачать его. Его слёзы полились, безмолвные, полные боли.
— Я не знала тебя раньше, — попыталась она; голос срывался. — Но потом всё изменилось. Проклятие…
В тот момент, когда она произнесла это слово, он отшатнулся.
Он вырвался из её хватки, отступая назад, словно её прикосновение обожгло его. Пространство между ними стало огромным и невыносимым, густым от предательства. Его выражение больше не было открытым, больше не было тёплым — это было лицо, которое он носил, когда они впервые встретились: холодное и непроницаемое, маска безразличия, что резала глубже любого клинка.
— Эш, пожалуйста, — всхлипнула она, снова потянувшись к нему.
Он отвернулся.