— Рудный уже составил план и еще вчера мне говорил о трудностях, — заметил Вахонен.
— Значит, никакого вредительства нет и не было, — уже всердцах как бы заключил Кузичев. — Он подготавливал техническую сторону, мы должны были подготовить массы. Я считаю заявление Гуторовича необоснованным. Да, необоснованным и голословным. И хотя он инженер, а я машинист, но говорю, что и Гуторовичу, инженеру, следует учиться у Рудного, а не задирать нос кверху, — я, мол, пролетарский инженер, так и являюсь тем пупом земли, вокруг которого вертится советская техника. Поскольку ты, Гуторович, еще молодой инженер, — тебе надо освоить еще маленькие части производства, чтобы по-настоящему понять и все большое. Есть пословица: «Дурак берется скорее за большое дело, чем за маленькое».
Кругом засмеялись. Гуторович позеленел от злости. Он вовсе не ожидал получить такую отповедь со стороны незаметного партийца-машиниста Кузичева. А тот продолжал:
— И о брехаловке поговорить надо… Брехаловка у нас до сих пор — зло. Там и водку распивают и спят на дежурстве.
— А кто там старший дежурный? — спросили из массы собравшихся.
— Трое нас, и я в том числе! — ответил Кузичев. — И меня надо крыть. На моем дежурстве также было все нехорошее. Брехаловку надо всю раскассировать. Молодых машинистов и молодых помощников обязательно послать в поезда, оставив на каждую смену ответственного партийца.
— И тебя, значит, оставить! — посмеиваясь, перебили его.
— Как постановит собрание, так и будет! Я говорю о моральном действии брехаловки. В моей смене свили гнездо Цветков и Серов. Свободные от работы бригады вечно лезут в брехаловку поболтать. Такие, как Цветков и Серов, словечком, замечаньицем создают соответствующее настроение. Надо их пустить в поезд. В поезде меньше болтать придется, меньше встречаться с другими. А то в брехаловке каждый день тридцать-сорок человек перебывает. Я кончил.
— Сегодня Андрюха Шкутов с Сенькой Новиковым пили, — вставил Верюжский.
— Я вот ничего не понял из предложения Николая Ивановича! — с места буркнул Жуков.
— Может быть, у тебя есть предложения?
— Есть немного. Надо при переходе на спаренную назначать хороших машинистов на плохие паровозы, с тем чтобы хорошая бригада и из плохого паровоза сделала хороший.
— А плохая бригада довела до ручки хороший паровоз? — возразили Жукову.
— Тогда, — согласился он, — на паровоз назначать и хорошую и плохую бригады: паровоз не будет ухудшаться, и одна смена будет подгонять другую.
— Это верно! — загудели кругом.
— Для ремонта надо установить точные сроки. Иначе прикрепленные бригады, для того чтобы не подкачать с паровозом, будут после поездки писать большие ремонты, а отсюда — простой и паровозов и бригад. И прав, конечно, Рудный, — я тоже напоминание делаю товарищу Гуторовичу, — который выгнал паровоз из просроченного ремонта. Тут виноваты бригады слесарей, во-время не справившиеся с ремонтом. А Рудному надо было, вынь да положь, машину.
— Опять меня? Что вы, ребята! Покрыли раз — и хватит! — заметил Гуторович.
— Попробуй еще раз так выскочить, как сегодня! — ответил Жуков. — Великая штука — инженер! У меня у самого сын на инженера учится… Мы вас учили, изволь у нас поучись, как дела решать… Горячки много!
— К делу! — остановил Вахонен, прерывая Жукова.
— Я о деле и говорю, — возразил Жуков. — Значит, надо произвести самое тщательное прикрепление бригад, чтобы паровоз и бригада дополняли и укрепляли друг друга. Так, кажется?..
— Отберут у нас с тобой нашу машину! — вздохнул Алексей.
— Первый объявляюсь на самую скверную машину! — решительно бросил Жуков.
— Вишь, себя считает хорошим машинистом!.. «На плохую»!..
— Да, не только себя считаю машинистом неплохим, а вызываю и других механиков подготовить кочегаров в помощники, а помощников в машинисты! — с сердцем сказал Жуков и с достоинством расправил свои жесткие черные усы.
Встал секретарь ячейки комсомола Сашка Кенсоринов. Молодой парень, он напористо предложил Гуторовичу организовать участковые трехмесячные курсы по переподготовке работников. Относительно же ударной комсомольской бригады, о которой говорил Мишка, Кенсоринов обещал позаботиться.
Александр Иванович Цветков имел пятнадцатилетний рабочий стаж. Он начал службу на паровозе кочегаром, поступив на железную дорогу за месяц до мобилизации на империалистическую войну. В деревне, где родился Цветков, у отца его было крепкое хозяйство. Он мог бы великолепно прожить и не служа нигде. Но из боязни быть мобилизованным он решил не уходить с транспорта. Еще вот и сейчас, в сорок лет, он не переставал мечтать о своем доме, своих лошадях и коровах. Правда, он понимал, что мечтать сейчас о своем большом хозяйстве в деревне нельзя, — отец его был раскулачен; но в крайнем случае Цветков рассчитывал уйти на покой, купив в каком-нибудь городке домик с огородом, обзавестись скотинкой и «ковырять землю» — бывшего рабочего с большим производственным стажем не тронет никто. Деньги копил он, начиная со времени голода, хитро и изворотливо мешочничая. Если, например, в профсоюзе начинали поговаривать о сомнительной его деятельности, — он переводился в другое место, но спекулировать не переставал.
В заполярный участок Александр Иванович прибыл по соображениям прибавки к зарплате.
«Накоплю, — думал Цветков, — округлю капиталец — и тогда баста: домик — и никаких».
Так и решил с женой. А тут началось: индустриализация, коллективизация, всякое такое…
— Теперь сиди тихо, — сказал он однажды жене.