Плоскогорие: читать начало книги онлайн

Говорят, что отец профессора говорил знакомым у себя на даче в Каруйзава:

– Роберт был исследователем истории Востока и сам явился жертвой этой истории. Я не думаю, чтобы его смерть была простой случайностью.

То обстоятельство, что отец погибшего играл влиятельную роль в религиозных общинах заставило иностранцев Каруйзава с еще большим сожалением принять известие, что профессор стал жертвой бомбардировки сеттльмента.

Спустя некоторое время в японская авиации открыла бомбардировку, предприняв рейд за Китайское море.

Пришло известие о ранении английского посла в Китае.

По того, как Япония отрешалась от принятого вначале курса локализации конфликта, внезапное напряжение атмосферы военного времени понемногу стало охватывать и дачные места. На главной улице Каруйзава появились девушки с поясами-амулетами для воинов, чаще стали провожать отъезжающих на фронт. Не миновало бремя войны и семей дачников, среди которых все чаще стали встречаться призванные в армию. Но городок, раскинувшийся в лесу среди холмов, по-прежнему был наполнен светом и тишиной.

Газеты ежедневно приносили известия об ужасах, творившихся на фронте. Сопоставляя их с окружавшим миром тишины и света, Суда тоже не мог избавиться от того странного чувства, о котором говорил старик-иностранец, ехавший вместе с ним в поезде в Каруйзава. Но Суда не видел в этом проявления упадка, а считал это, наоборот признаком здоровья людей и государства.

Что способствовало возникновению такого взгляда? Само плоскогорие – широкое покрытое зеленью, пронизанное сильными ультрафиолетовыми лучами? Проводящие время на вольном воздухе толпы девушек и детей, одетых в легкие спортивные костюмы? Или, может быть, то, что от соприкосновения с двумя-тремя тысячами иностранцев и сами японцы здесь невольно становились жизнерадостнее?

В городе собрались люди более или менее обеспеченные, не знавшие жизненных тягот, но дело было не только в этом. Сравнительно с иностранцами, приезжавшими в Каруйзава, от японских девушек веяло каким-то особенным светом и здоровьем. Возле них казалось совершенно немыслимым увидеть тень подкрадывающейся любви.

Все эти люди ограждались от ужасов войны ее же ужасами, избегали ее жертв именно тем, что там, на фронте, приносились эти жертвы, но здесь ли следовало искать объяснение этой, быть может, несколько чрезмерной жизнерадостности, молодости и здоровью, кажущимся такими естественными на фоне летней природы и не имеющими ничего общего с искусственным упадком?

Когда Суда поделился мыслями с сестрой, она непринужденно возразила:

– Что же тут удивительного? Ведь все приезжающие сюда не имеют под собой корней.

– Не имеют корней?

– Ну да. Никто же не пускает здесь глубоких корней, на которых держалась бы жизнь. Скорее даже те, у которых они есть, обрезают их, чтобы приехать сюда налегке.

– Ну, это само собой понятно.

– Каруйзава – город привидений. Да и всюду, где собираются люди, в общем одно и то же.

Суда молча посмотрел на сестру.

Ему было тридцать два года, а по европейскому счислению – столько же, сколько погибшему профессору Роберту Рейшауэру. Суда женился сравнительно рано, но брак его скоро расстроился. Оставшись один, Суда старался заполнить образовавшуюся пустоту мечтаниями. Быть может, именно поэтому он не казался человеком, испытавшим уже супружескую жизнь.

Больше всех желала, чтобы он женился еще раз, его сестра. Она была от другой матери и с детского возраста как-то невзлюбила новую семью отца. Она и замуж вышла как будто из-за того, чтобы скорее расстаться с родным домом. С течением времени она, правда, стала пересматривать свое отношение к супружеской жизни, мешавшее семейному счастью, но все еще не могла достигнуть желаемого благополучия.

Понемногу и родной дом стал ей казаться близким и дорогим, и это чувство вылилось в форму забот о судьбе брата. Вот почему ей хотелось самой присмотреть новую подругу жизни для Суда.

Суда казались смешными попытки сестры устроить его судьбу, особенно когда она принималась уверять, что в Каруйзава можно сделать идеальный выбор, так как жизнь здесь, совершенно чуждая столичных удовольствий, может привлекать лишь действительно серьезных девушек.

Истерическое замечание сестры о городе привидений, неожиданно сорвавшееся с ее уст, вызвало в свою очередь шутливое замечание у Суда:

– Для города привидений атмосфера здесь, однако, слишком мирная.

Быть может, было вполне естественно, что собравшиеся здесь представители более чем сорока наций проводили лето без заметных трений, наслаждаясь прохладным климатом плоскогорья, но, с другой стороны, это могло казаться и странным.

– Если бы это было не только летом и не только в Каруйзава, а люди во всем мире жили бы так всегда, свободно перемешавшись, без национальных перегородок, то в мире, быть может, было бы гораздо спокойнее, – мечтал иногда Суда.

Возможно, что среди двух-трех тысяч иностранцев скрывались и шпионы. Ведь говорили же о том, как был обнаружен иностранец, оставшийся в Каруйзава на зиму и посылавший оттуда телеграммы по радио. С другой стороны, и для иностранцев, открывших эту дачную местность и понастроивших здесь свои горные хижины, быть может, казалась иногда нестерпимой мушиная назойливость японцев, наводнивших Каруйзава, взвинтивших здесь цены и заставивших миссионеров в ужасе бежать к озеру Нодзири и в другие новые места, где благодарные японцы все-таки не оставляли их в покое, следуя за ними по пятам, и довели их наконец до того, что иностранцы скупили землю на южном берегу озера Нодзири, образовали здесь иностранную деревню и постановили не давать японцам возводить здесь свои дачи.

Но, несмотря на все это, Суда казалось, что поселения, подобные Каруйзава, где, смешавшись жили представители всех наций, имеют какой-то смысл существования на земле. Каруйзава не имела ничего общего ни с портовыми городами, ни с центрами экономической жизни. Люди здесь, как говорила сестра, действительно были без корней они лишь наслаждались мирной жизнью потребителей, пользующихся летним отпуском. Этот отпуск протекал для них вдали от искусственных средств развлечения, среди солнечных лучей, внезапных ливней, деревьев и травы. Почти ни один из предпринимателей, приезжавших сюда с расчетом открыть зрительное предприятие для десятка тысяч городских жителей, якобы погибающих от скуки в горах, не оправдывал своих расходов. Когда он повышал плату, то посетители и совсем переставали появляться. И причины здесь лежали не только в том, что для дачной жизни требовался известный бюджет, не позволявший лишних расходов. Кинематографы, разумеется, отсутствовали совершенно. Единственными местами собраний были молитвенные дома. Но это нельзя было объяснить тем, что среди дачников-японцев было особенно много христиан.

– Если европейцы перестанут посещать Каруйзава, она совсем потускнеет, сказал Суда.

– Скучно будет, неприятно, согласилась сестра. – Хотя вон уже сколько японских дач построено. Может, наоборот, будет оживленнее.

Присутствие большого числа европейцев действовало на японцев как утешение или развлечение и в известной мере несомненно доставляло им чувство удовлетворения. «Если пережитки былого преклонения перед белой расой удовлетворяли скорее чувство тщеславия, то такое смешанное проживание вместе с европейцами тем более необходимо для Японии», – думал Суда.