Плоскогорие: читать начало книги онлайн

Брюки и велосипед – явление обычное для нравов Каруйзава, они не могли служить критерием характера матери. Несомненно, она была самой обыкновенной женщиной. Непохоже было и на то, чтобы она ненавидела ребенка. Отсюда Суда вывел, к своему изумлению, что описанная сценка является не более, как отражением всего уклада европейской семьи, где детей с грудного возраста приучают спать отдельно.

Вот эти-то особенности семейной жизни у европейцев и были, по-видимому, скрытой причиной жестокого обращения прислуги с детьми иностранцев.

Пока Суда подыскивал форму, в какой можно было бы изложить старику свои мысли, тот заговорил сам в немного приподнятом тоне:

– У меня трое детей, которые все родились в Японии. Они станут ее друзьями.

– Вот как, трое? А у вас прислуга была хорошая?

Старик сделал серьезное лицо и медленно покачал головой:

– Нет, всякие бывали.

– Но ведь есть же среди них и добрые. В домашних делах и уходе за детьми, говорят, нет на свете женщины лучше японской. Никто не относится к поручаемому делу с такой ласковостью и заботливостью.

– Вы правы. Японская нянька ласкает ребенка больше матери. Но она делает из него себе игрушку, она его портит, – сказал старик и добавил, что многие иностранцы, уезжая на родину, зовут с собой японскую прислугу, не желая с ней расставаться, но редко кто едет за хозяевами, у всех, на удивление, всегда выискиваются какие-то семейные обстоятельства, препятствующие выезду за границу.

– У моего знакомого немца работают в доме четыре прислуги. Самая старшая служит уже двадцать лет. Все получают по сорок иен в месяц. Старшая устроила трех дочерей своих родственников. По болезни она не работает уже около двух лет, но жалованье ей все-таки выплачивается. Хозяева приглашают ее и в Каруйзава, пожить хоть два-три дня, отдохнуть от жары, но она ни за что не соглашается жалко денег на проездной билет.

Суда засмеялся.

– Нет, в самом деле. А ведь накопила уже большую сумму. Жена этого немца рассказывала мне, как она ловко умеет зарабатывать деньги. Хозяйке это хорошо известно. У прислуг и поваров, работающих в иностранных домах, вошло почти в обычай взимать комиссию с поставщиков.

– Сколько в среднем платят иностранцы прислуге?

– От тридцати до сорока иен. На даче у одного моего знакомого иностранца в Каруйзава нанялась работать прислуга на летний сезон за плату в семьдесят иен, но так как ей одной было не под силу, то она наняла себе помощницу за двадцать иен. Впрочем, при такой заработной плате прислуги обыкновенно должны питаться за свой счет.

В Каруйзава прислуга имеет помещение обычно в отдельном доме, который не соединяется с господским даже коридором. Отработав положенное время, прислуга удаляется к себе и до утра является полной распорядительницей своего времени. Если у господ и случается в это время какая-нибудь надобность, они никогда не позовут прислугу. Раскричится ребенок, прислуга тоже не обратит на это внимания. Во внеслужебное время она может свободно отлучаться из дому. Если вам случится встретить в ночное время на улицах Каруйзава группу женщин в три, четыре, пять человек, свободно заходящих в китайские ресторанчики и ведущих разговоры, подобающие разве только мужчинам, знайте, что это прислуги из иностранных домов. Разумеется, и среди них встречаются исключения. Но очень часто даже хорошие девушки, отведав жизнь прислуги у иностранцев, становятся такими же. К иностранцам женщины идут в услужение большей частью по приглашению своих знакомых. Чем же можно объяснить, что они превращаются там в хитрых и жадных существ, редко встречающихся среди прислуг, работающих в японских домах? Несомненно, большую роль играет возможность обсчитывать хозяев, но, с другой стороны, причина кроется и в известном преклонения перед белыми, быстро сменяющимся таким разочарованием, что характер японской женщины круто меняется. Трудно сказать, кого в этом следует больше обвинять.

Суда думал, что утрата прислугой человеческих чувств к хозяевам похожа немного на то ожесточение, какое часто бывает у людей, теряющих наполовину свою национальность. Здесь есть много от национальной ненависти и мести. Но наряду с прислугой такого рода встречаются и женщины, отдающие европейским хозяевам всю душу. У них хорошие качества японской женщины проявляются с особенной силой, до глубины души трогая даже самих японцев. Именно таких прислуг иностранцы бывают готовы усыновить, передать им наследство, увезти с собой на родину.

Несомненно, в суждении иностранцев о японцах прислуга играет огромную роль, и следовало бы, на самом деле, взять ее под контроль, чтобы повысить ее нравственные качества. Так думал Суда, слушая жалобы своего компаньона по вагону.

– Может быть, вы, долгое время живя в Японии, обращаете внимание исключительно на дурные стороны японской прислуги и выбираете наиболее дурные примеры, – попробовал возразить Суда, подумав, что сравнительно с прислугой европейской японская, быть может, еще вполне терпима и что сами хозяева не так уж недовольны ею.

Старик опять медленно покачал головой.

– Нет, совсем нет, уверяю вас.

На станции кума-но-дайра, когда все слушали крик буппосо, разговор Суда со стариком прекратился. Старик, а также сидевшие справа от председателя иностранки мать с дочерью – тоже прислушивались к крику птицы, но не вставали с мест подобно японцам.

Болтая со стариком о войне и о японской прислуге, Суда все время томился желанием рассказать ему об одной сценке, которую наблюдал из окна вагона сегодня утром во время проводов, уезжающих на фронт. Сейчас Суда возвращался в Каруйзава, но еще сегодня утром он ехал оттуда с утренним поездом. В его душе свежо было волнение, пережитое тогда, а в ушах еще звенел звук поцелуя.

В утреннем поезде, с которым ехал в Токио Суда, находилось много иностранцев. Когда на станциях провожали военных, уезжавших на фронт, иностранцы смотрели на проводы в молчании. Это не было выражением равнодушия, но, во всяком случае, на их лицах не выражалось никаких чувств. Не было также и критических высказываний.

В вагоне было довольно тесно. Против Суда сидела молодая пара иностранцев, по-видимому, американцев, должно быть, супружеская чета. Женщина была настроена жизнерадостно и поминутно пересыпала свою речь восклицаниями. От всей ее еще не сложившейся фигуры веяло молодостью. Рядом с Суда сидела пожилая дама, по-видимому, мать молодого человека.

На одной станции в вагон второго класса сел морской офицер, отправлявшийся на театр военных действий. Суда плохо разбирался в морских чинах по отличительным знакам мундира, но решил по возрасту офицера, что он должен быть в чине не ниже лейтенанта.

Офицер стоял навытяжку против окна, приветствуя провожавших отданием чести. Он не говорил ни слова. Когда приблизился момент отхода поезда, резервисты с флагами в руках и другие провожавшие отступили назад, освободив место перед вагоном, и, выстроившись на краю платформы, прокричали «Банзай!». Офицер стоял не шевелясь, с приложенной к козырьку рукой.

– А жена его здесь? – вдруг услышал Суда вопрос сидевшей рядом иностранной дамы.

Суда, спохватившись, поспешил оглядеть стоявших на платформе женщин.

– Да, здесь, – отчетливо произнес он.

Иностранцам, по-видимому, трудно было различить по первому взгляду, которая из стоявших женщин была женой офицера.