Сынком я его назвал неспроста. Служил Ефим на катере старшего лейтенанта А. И. Кудерского, которого за относительно солидный возраст в дивизионе звали батей, а радиста Уварова в связи с этим окрестили сынком. Ефим ушел, и мне вдруг стало как-то не по себе. Прошел к дежурному звену ТКА. Там тоже тишина. Командиры и весь личный состав - эта дружная десятка - похрапывали в своей 15-минутной готовности в палатках, разбитых непосредственно возле катеров.
Вернулся я снова в курилку. Закурил, вспомнил Глухов, своих родных. «Ну и сынок, - ругнулся мысленно, - разбередил душу своим отпуском».
Тут позвонил оперативный дежурный и объявил:
- Произвести экстренный вызов живущих на квартирах офицеров и сверхсрочников.
Так, я теперь понимаю, у нас, в дивизионе ТКА, начали действовать телеграммы и указания не смыкавших в ту ночь ни на миг глаз наших флотских начальников - и в Севастополе и в Москве.
Поднял нужных краснофлотцев, построил, раздал карточки оповещения и выслал по маршрутам. Вскоре начали появляться офицеры и сверхсрочники. Прибыл командир дивизиона. Примерно через час все были в сборе. Последовал сигнал «боевая тревога», и все разбежались по своим катерам. «Все ясно, - подумал я, - командующий флотом после короткого перерыва решил продолжить учение». Сдав дежурство старшине команды, я пошел на свой катер, который, как и прежде, стоял в ячейке, но уже на плаву - ремонт заканчивался. Поговорил с личным составом о том, что у нас готово, что нужно еще доделать, чтобы быстрее начать ходовые испытания. Хотя катер еще не в строю, не числится в боевом ядре, но сумку командира я все же взял - там хранились карты, чтобы в нужный момент сменить кодировку квадратов - иначе как ты будешь докладывать о своем местонахождении в море.
- В общем, действуйте, - сказал экипажу. - А я пошел в штаб.
В это время и нашему катеру подвезли боезапас. «Значит, скоро будем в строю», - подумал я и направился к сопке, на которой находился штаб. На территории [278] - полное затемнение. Светомаскировка, дело ясное. По радио раздается голос оперативного:
- Самолеты противника! Не стрелять!
И действительно - в районе Херсонесского мыса, Казачей и Камышовой бухт в ночном небе шарят лучи прожекторов. На ученьях - картина обычная.
И вдруг по радио раздается крик начальника штаба бригады:
- Самолеты противника! Стрелять фактически!
Смотрим: действительно прожекторы поймали самолет, летящий курсом на нас вдоль береговой черты, и ведут его к нам подключившиеся другие прожектора. Показались еще самолеты. И началась такая пальба - кошмар! Вдруг один из самолетов начал резкое снижение. В лучах прожекторов было видно, как он задымил и пошел в сторону моря.
- Видимо, этот волновой самолет - мишень, - говорю приятелю, - здорово его сшибли.
Прожекторы продолжали делать свое дело - вели еще несколько самолетов. Вдруг из них начали спускаться парашюты. А пальба продолжается.
- Их же расстреляют! - закричал мой приятель.
- А может, это манекены, - высказал я догадку.
- Наверное, - согласился он. - Не станут же по живым людям на учении стрелять!
Наш разговор прервали два оглушительных взрыва. Посыпались окна штабного здания.
- Вот это да! - воскликнул приятель и мы рванули в штаб. Там тоже обстановка неясная, но каждый четко выполняет свои обязанности, предписанные в таких условиях. Мы быстро сменили кодировку карт и вышли на улицу.
Все та же звездная ночь. На востоке светлеет. Тишина. Но отбоя боевой тревоге нет. Все на катерах. Командиры стоят группой. Обсуждаются события ночи. Кто-то из добиравшихся из противоположного конца города - в центре внимания.
- Когда я бежал по Греческой улице, - говорит он, - видел, как четыре дома словно корова языком слизала.
- Да ты что?!
- Точно. Сам видел.
- А люди?! - спрашивает кто-то.
- А что люди…
- Ну и влетит кому-то за такие дикости! [279]
Поступило приказание: «Личному составу завтракать, оставить у пулеметов дежурных». Наскоро, без аппетита поев, снова собрались и опять разговоры. Пришла свежая новость:
- На Приморском бульваре взорвалась бомба!
Ничего себе - в центре города!