Мой удивительный мир: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Громадный черный гриф из того же подсемейства и отряда. Ширококрылая лобастая крючконосая птица — но в парящем полете гриф замечателен своею особенной, не похожей на орлиную, мрачно-торжественной красотой. Мне посчастливилось более или менее отчетливо видеть черного грифа — жителя высоких гор — только пару раз. Сейчас они в Крыму — великая редкость.

Почти такой же по размеру (в размахе крыльев почти 2,5 метра) и форме, но не столь мрачно окрашенный белоголовый сип — тот самый золотисто-черно-белый великан, которого я упоминал в начале главы. Гнездится в скалах, небольшими колониями, да и летать предпочитает компаниями. Основная его окраска описывается как глинисто-бурая. Но на фоне синего неба, подсвеченный солнцем, сип выглядит почти золотым, что еще более подчеркивается темными концами крыльев, снежно-белой головой и шеей, окруженной пышным белым воротником.

Ну и некоторые падальщики помельче — например черный ворон.

А сейчас, понятная вещь, над городом всем им делать нечего: какая уж пожива степным и горным санитарам в счастливом изобильном краю, где, наверное, мало кто помнит картины, что остались в моей памяти, наподобие того потрясающе-печального полотна Самокиша?

Все это отлично. Только вот приезжая в отпуск на родину, я часами гляжу в безмятежно-чистые южные небеса в надежде найти хоть одну медленно скользящую там черточку — грифа, сипа или орла. Увы, ширококрылых планеристов не видно. И почему-то от этого немножко щемит сердце. Наверное, просто потому, что очень уж величественно и красиво парили тогда надо мною эти молчаливые властители неба.

Кстати: в сороковых годах я отчетливо видел трех белоголовых сипов в Исилькуле Омской области. Дело было к осени, и величавые ширококрылые птицы держали путь на юг. Ошибки быть не могло, это были точно они: я отчетливо разглядел их в бинокль. Не знаю, что бы сказали по этому поводу орнитологи: ведь сипы — жители южных горных мест. Впрочем, чего только не бывает в таинственном мире птиц: в Омскую область залетали даже южане — фламинго, и чучела их вы можете и сейчас увидеть в областном краеведческом музее!

Ну а что касается не падальщиков, а больших хищников-охотников, то увидеть беркута, степного орла, подорлика в Исилькуле было раньше не редкостью. Там же на перелетах я наблюдал не раз огромного красивейшего орлана-белохвоста. Теперь никаких орлов в исилькульских небесах не видно ни в какое время года. Разве что небольших хищников — канюка, сарыча, луней, кобчика. Величавые же хозяева небосвода, недвижно парившие над лесостепью на своих широких крыльях, куда-то делись.

А жаль.

То же и на родине: хотя бы издали, в бинокль, «засечь» величавого крымского гиганта сипа! Или кого-нибудь из его собратьев. Но кроме чаек, стрижей, грачей (и самолетов) никто в поле зрения моего бинокля не попадает. Неужто это еще один признак общего оскудения дикой природы, так сильно измененной человеком?

ВСТРЕЧА

И все же встреча с золотокрылыми спутниками моего детства состоялась. Да еще какая!

Недавно, в отпуске, я осуществил-таки давнюю мечту: взобрался на Чатырдаг, свою заветную гору. В детстве она казалась мне огромной, далекой и неприступной и, видимая с разных концов тогда еще малоэтажного Симферополя, звала, звала к себе. Зов этот (а может, просто блажь?) становился с годами все сильнее, и вот наконец я решился; «предприятие» это оказалось совсем несложным, зато впечатлений — не меньше, чем на отдельную книгу; здесь — лишь в двух словах.

Полюбовавшись со скалистого гиганта утеса Ангар — Буруна (восточная вершина Чатырдага) золотеющими уже сентябрьскими горными лесами, выискав глазами внизу ниточку дороги с едва отсюда различимыми автомашинами и троллейбусами, идущими к морю, я пошагал на запад вдоль всей «спины» горного великана к другой его вершине — Эклизи-Буруну.

Я шел мимо живописных карр — больших и малых блоков известняка, медленно, но неуклонно разъединяемых вековыми силами воды, мороза и ветра; мимо туров — внушительных пирамид из камней, сложенных туристами, чтобы не заблудиться в тумане; вдоль альпийских лугов, через которые, как живые, ползли клочья облаков, поднимающиеся снизу, и я хватал эти мягкие и влажные клочья прямо руками; мимо уютных лужаек, загороженных от ветра скалами, и на этих лужайках буйствовали травы, точь-в-точь такие, как в Сибири, даже со шмелями на цветках, и сердце щемило от столь неожиданного сходства: кусочек сибирского шмелиного луга, заброшенный на вершину крымского утеса.

Но вот седловина начала забирать кверху. Последняя передышка, последний бросок, и выше меня — лишь небо. Не Эверест, не Эльбрус и даже не Фудзи, всего лишь 1527 метров, — но какой огромный простор объял меня со всех сторон! На юге и востоке — дальнее, как океан, сияющее под солнцем море, с мерцающими городами на берегу. Правее море скрыто мощными горбами Бабуган-Яйлы, одетыми густым лесом. Еще правее, внизу, под скалами и до самого горизонта — долины, холмы, леса, удивительно разнообразные и живописные, явно нетронутые человеком.

И это действительно так: вся эта дивная страна на юго-западе от вершины, где я стою — Крымский заповедник, воспетый некогда Константином Паустовским. Как хорошо все-таки сделали люди, что в небольшом Крыму заповедали такую немалую площадь — почти триста квадратных километров! А ведь можно было раскорчевать-распахать-возделать эти долины и склоны, настроить тут поселков, дорог, каменоломен, заводов. Низкий же поклон тем, кто сумел отстоять эту красоту, этот кусок первозданной природы, что раскинулся сейчас подо мною!

И подумалось: отчего мы не делаем так в той же Новосибирской и Омской областях, каждая из которых во много раз обширнее миниатюрного Крыма? Почему мы там не оставили хотя бы квадратный километр целинной ковыльной степи, а устройство лесных микрозаповедников по 3–5 гектаров в маленьких колонках все еще наталкивается на многочисленные «организационные трудности»?

…А там, еще правее и севернее заповедника, где горы сходят на нет и где начинается степь, белеет мой славный Симферополь.

Ровно гудит похожий на стремительный поток прохладной воды горный ветер.

Раскаленные на солнце серые скалы громоздятся величавыми каскадами.

Синеют дальние горы, одетые лесами, мерцают светлые пятнышки городов и селений.

И вдруг у меня появляется волнующее, радостное предчувствие. К чему бы это? Неужели просто от высоты?

О нет: почти наравне со мною, из-за соседнего утеса, вдруг выплывает навстречу ветру большая золотистая птица с черными концами неподвижных крыльев. Белоголовый сип, да так близко! С затаенным дыханием слежу за парящим великаном. Он меня отлично видит, но решил не сворачивать: идет на сближение. Еще немного, и всего в нескольких десятках метров от меня проплывает златокрылый гигант, лишь белая голова с горбоносым клювом чуть-чуть повернулась ненадолго в мою сторону. Я вижу, как верхние перья издали казавшихся неподвижными распластанных крыльев сильно вибрируют в тугом встречном ветре, да чуть-чуть поворачивается сильный хвост, поправляя полет. Волнующее, непередаваемемое зрелище!

Как мне повезло!

Но это еще не все. За гигантом сипом появился еще один, еще и еще: пять, шесть, семь гигантских птиц совершают облет своих горных владений, совсем не боясь стоящего рядом чело века.

А я-то думал, повымирали крылатые друзья моего детства! Нет, ничего подобного, они живут — несомненно в заповеднике, сохранившем не только буковые и сосновые леса, скалы и пещеры, горные родники и речки, но и всех их четвероногих и пернатых обитателей.

Как символ, как сказка, как добрый знак, как сон проплыла передо мною эскадрилья ширококрылых мудрых птиц, будто специально прилетевших на свидание со мною.

Какое же это счастье, когда сбываются мечты, загаданные еще в далеком детстве, когда ты чувствуешь себя живой, уцелевшей частицей огромного прекрасного Мира, чьи земли, скалы. небеса дышат величественной и неистребимой Жизнью!