Фэллон улыбнулась:
— Я никогда не против услышать «люблю».
— Да, за счет моей душевной травмы, — пробормотал Коуп, заводя мотор.
— Король драмы, — тихо бросила Роудс.
Так и ехали домой — ругань, подколки, смех. Каждая кочка отзывалась болью, но я бы повторил это хоть сто раз, лишь бы снова лечь спать в собственной постели.
Когда мы свернули на дорогу к дому, Коуп взглянул на меня:
— Держишься?
Я стиснул зубы, но кивнул.
— Мне нужно кое-что сказать.
Боль в груди чуть стихла, когда я посмотрел на брата:
— Что такое?
Пальцы Коупа сжали руль.
— Нет, не все в порядке. Я был полным придурком, когда вы с Фэллон сказали, что поженитесь. А когда тебя подстрелили, я думал только о том, что, может, это были последние слова, что я тебе сказал.
— Коуп…
Он покачал головой:
— Мне так чертовски жаль. Ты один из лучших людей, которых я знал. И не представляю никого лучше для Фэллон. Никого, кто был бы лучшим братом, отцом, сыном. Мы все, черт побери, счастливы, что у нас есть ты.
— Коупи-штанишки, — прошептала Роудс с заднего сиденья, вытирая глаза.
— Не подслушивай, — буркнул он.
— И пропущу самое хорошее, — возразила она.
Я протянул руку и похлопал его по плечу:
— Люблю тебя, Коуп.
— Черт, глаза текут, — пробормотал он.
Шеп рассмеялся и хлопнул его по спине:
— Не бойся чувств, Мистер Хоккей.
Коуп зыркнул на него, вводя код у ворот:
— Ненавижу вас всех.
Роудс ухмыльнулась:
— Ага, любишь. И перестань воровать фразы Трейса.
Вскоре мы уже стояли у дома, и обо мне снова начали хлопотать. На этот раз — Фэллон с одной стороны, Коуп с другой. Пока я поднимался по ступенькам, к концу короткой лестницы уже едва дышал.
Фэллон сжала мою руку: