— Ты не хочешь свободы. Ты хочешь наказать меня за то, что я разрушил картинку безупречной семейной жизни, которую ты себе нарисовала.
Он попал в точку. От этого осознания я вздрагиваю.
Он видит мою реакцию, удовлетворенно считывает ее на моем лице и подходит ближе. Останавливается совсем рядом.
Так близко, что до меня долетает его запах, который я раньше так любила вдыхать.
— Ты злишься и уже это всем показала. Но я всё ещё твой муж. Отец твоего ребёнка. И человек, который знает тебя лучше всех.
Он не давит. Он смотрит на меня так, словно абсолютно уверен, что победа за ним.
Что можно всё вернуть без особых усилий. И я рано или поздно ему подчинюсь.
— Это все слова, — отшатываюсь от него. — Ты не можешь держать меня рядом с собой силой.
— Я и не держу, — спокойно говорит он. — Но ты уйдёшь и пожалеешь. Не сразу. Через какое-то время, — нажимает он. — Но обязательно пожалеешь.
— Богдан, — смотрю на него, как будто вижу впервые в жизни. — Я не пожалею. Потому что так как ты, любящие мужья не поступают. Не изменяют. Не унижают. Не манипулируют. А без любви мне все это не нужно, — обвожу руками наш дом, где каждый закуток напоминает о счастливых днях, которые Богдан назвал картинкой, в которую я поверила.
Произнося это, я чувствую, как глаза предательски наполняются слезами. Но я не сдаюсь.
Не получит он такого зрелища.
Не сводя с меня взгляда-рентгена, он делает шаг в сторону, открывая путь к двери.
— Ты не заложница. Но прежде чем хлопнешь дверью, ответь: ты действительно веришь, что где-то там есть другой мужик, который будет тебя содержать, и ни в чём не отказывать? А главное, терпеть твои капризы вроде этого цирка с уходом из дома?
Его вопрос на мгновение лишает меня дара речи.
Ах, капризы он мои терпел. Бедный.
— Я никогда не была с тобой из-за денег, Богдан. Ты это знаешь, — голос подрагивает, но я вкладываю в него все свои силы. — И то, что ты считаешь свою измену моим капризом, только подтверждает, что я всё поняла правильно, и сделала правильный выбор для себя и для Наташи.
Меня трясет от возмущения.
Можайский выставляет меня капризной истеричкой, которую он, видите ли, терпит.
— Ты не можешь решать, что лучше для Наташи, — цепляется он за мои слова. — Я её отец, и моё мнение ты будешь учитывать. Хочешь ты этого или нет.
— Если бы она понимала, что ты сделал, она была бы счастлива, что решения принимаю я, а не ты. А ведь ты предал не только меня, Богдан. Ты предал и нашу дочь. Мы были семьёй! Не картинкой, как ты говоришь, а семьей! И если не ради меня, то хотя бы ради Наташи мог бы удержать свои штаны на месте.
— Ты утрируешь, Алис. Так же, как придумала себе идеальный брак, теперь и это выставляешь, как тебе удобно. Не приплетай сюда дочь. Я её не предавал. Она самое дорогое, что у меня есть.
Можайский заводится, как только его отцовский авторитет подвергается удару.
— Показывать, что тебе не всё равно, нужно делом, а не словами. А ты показал, что мы с Наташей тебе доверять не можем.
Моё сердце стучит быстро и неровно. Ощущение будто бегу марафон на остатках сил.
Можайский отступает.
— Я дам тебе ночь на подумать, Алис, — говорит ровно. — Прекрати этот фарс. Не ради меня, а ради себя и нашей дочери.
— Чего ты добиваешься? Что я забуду всё и прибегу обратно, потому что без твоих денег не выживу? Нет. Этого не будет.
От отвращения к мужу и усталости от этой абсурдной ситуации мне становится плохо. Мутит.
Слова Богдана всё-таки врезаются в мои мысли и от этого еще хуже.