Через пару часов у меня перед глазами была практически вся расшифровка с уличных камер наблюдения: домой, на работу, ресторан, кафе, ресторан, работа, больница.
Больница.
Я нахмурился.
Поехал к терапевту.
Не дожидаясь записи, в наглую завалился в кабинет.
– У меня тут несколько вопросов.
Терапевт была занята, сидела, консультировала. Я у неё не наблюдался, но я прекрасно знал о том, что это врач Маши.
– Что с моей женой?
Меня попытались вытолкать из кабинета, но ни черта не вышло. Я согласился удалиться только в том случае, если со мной дойдут до ресепшена и покажут мне карточку моей жены. А терапевт запротивилась.
Я, тяжело вздохнув, произнёс:
– Ну вот я могу сейчас сходить к главному врачу и всё равно получу все эти данные.
Карточку положили на стойку и, пожав плечами, заметили:
– Разбирайтесь. Если что-то непонятно будет, я после приёма выйду, объясню.
Было непонятно. Маша много сдавала анализы какие-то в последнее время.
– И что это означает? – Через час с лишним спросил я у терапевта.
– Я отправила её на сканирование, и ничего хорошего не выявилось.
Это были самые безумные несколько дней до того времени, пока я не прилетел в Германию. Мне пришлось поднять на уши городскую больницу. У онколога, где она наблюдалась, выяснить, в какой город она поехала. Выяснить, в какую больницу она поехала. Всё это было настолько долго, нервно и трудозатратно, что я готов был проклясть всё.
Меня трясло пока долетел. Я думал, что я Богу душу отдам.
Онкология – то, чего удалось избежать в прошлый раз, сейчас оказалось как будто неминуемо, что ли.
Я пытался объясниться на немецком с ресепшеном, а потом, психанув, просто знакомому в консульстве набрал, и мне тут же прислали несколько переводчиков, которые с радостью выполнили за меня всю работу: объяснили, договорились, оплатили все затраты.
Я не успел.
Я опоздал примерно на сутки.
Машу прооперировали, и она ещё не отошла от наркоза, но уже успели перевести в палату. Меня пустили только после того, как я сдал какие-то новомодные тесты.
Маруська была бледной, похудевшей. Лежала, закутанная в одеяло, а я сжимал её холодную руку и понимал простую истину: что палаты больницы слышали во сто крат более искренние молитвы, чем самые большие храмы.
Когда Маша тяжело приоткрыла глаза, она не узнала меня. Хмурилась, хмурилась и, когда попыталась что-то произнести, у неё язык стал заплетаться. Но я наклонился, притянул к себе её ладонь. Коснулся губами запястья и честно признался:
– Ничего не бойся больше. Маш, ничего не бойся. Ничего не бойся, я с тобой.
***
Милые, Катя Лебедева приглашает в новинку
- У меня другая женщина, которую я полюбил, с которой понял, что такое любовь. И этот Новый год встречу с ней, ведь, как там говорят, с кем Новый год встретишь, с тем его и проведешь, а я не хочу прожить еще один год без нее, - спокойно, без сожаления, выдает муж.
- А меня, получается, двадцать три года не любил, да? Целых двадцать три года тебе понадобилось, чтобы это понять? - не могу скрыть злой иронии в голосе, потому что боль разрывает изнутри.