Итальянские войны (1492–1518): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В Средние века иберийские королевства в основном сохраняли хорошие отношения с Францией, пока оставались раздробленными, а французская монархия не достигала Пиренеев, поскольку Гиенью владели англичане. Но к середине XV в. Франция, избавившись от англичан, приблизилась к Пиренеям с запада и с востока, а потом приобретение ею Прованса стало угрожать позициям Испании на Средиземном море. С тех пор соперничество обеих стран сделалось фатальным — на долгой полосе земель и во всем Западном Средиземноморье, от Бискайского залива до Калабрии, их интересы оказывались прямо противоположными. Испанская держава стала самым грозным врагом, какого Франция встречала в Италии и в других местах, даже до Карла V. Притязания Карла VIII на Неаполь, возможно, оказались только поводом для неизбежного конфликта.

Тем не менее, в конце XV в. казалось, что Европу волнуют прежде всего события на Востоке. К 1492 г. на месте Византийской империи находилась Османская империя, крупное полуазиатское-полуевропейское государство, расположившееся от Тавра до Дуная, от Адриатического до Каспийского моря. Турки, прочно укрепившись в Константинополе, не менее чем на три века заперли Восток от западноевропейцев. Они зашли в тыл материку с двух сторон — по Дунаю и по Средиземному морю, где обосновались в Африке, через двадцать лет после того, как из Гранады были изгнаны мавры. Правда, после смерти Мехмеда II между обоими принцами, Джемом и Баязидом, началась распря из-за наследства. Джем, побежденный в двух сражениях, был вынужден оставить трон Баязиду; попав в жалкое положение, он странствовал из Франции в Италию, поочередно оказываясь во власти родосских рыцарей, Иннокентия VIII, а потом Александра VI. Баязид, в свою очередь, потерпел поражения в походах на Египет и на Белград. Но в 1493 г. он вторгся в Каринтию, Штирию, Крайну, где стали совершаться зверства, «превосходящие воображение». Османская политика пользовалась слабостью и нерешительностью естественных противников турок. Джем тщетно просил у Венеции, у папы, у Франции, у Германии поддержать его притязания на престол брата. Венеция пыталась сблизиться с султаном, сами родосские рыцари совершили ошибку, послужив Баязиду в борьбе с Джемом. Папы были готовы в зависимости от своих интересов поддержать того или иного из претендентов. Уже наметилось нечто подобное восточной дипломатии Франциска I. Турки оставались врагами христианства, но этих врагов иногда можно было использовать против собственных противников. Поэтому их страна, несмотря ни на что, вошла в сообщество европейских держав.

Князья и даже папы в своей политике колебались, выбирая между частными интересами своих государств и общими интересами христианства. Однако, поскольку традиции борьбы с неверными еще не были забыты, а с другой стороны, последние почти непрестанно нападали на Венгрию или Чехию, еще не раз всплывет идея крестового похода. О нем в ходе всех своих неудачных предприятий не прекратит думать и говорить император Максимилиан. Людовик XII направит экспедицию в Восточное Средиземноморье; к планам такого рода в 1519 г. вернутся папа Лев Х и даже Франциск I. Что касается Карла VIII, то Константинополь столь же неотступно преследовал его воображение, как Рим и Неаполь. Он и Максимилиан в какой-то момент почти искренне верили, что поход в Италию будет прологом к завоеванию Иерусалима.

Вот какой была Европа Нового времени в критический момент начала Итальянских войн. В ней намечались крупные антагонизмы: Франция, Испания, Англия взаимодействовали и соперничали друг с другом. Австрийский дом ждал удобного случая, чтобы начать действовать. Правительство Карла VIII понимало, что итальянский вопрос грозит стать европейским. Чтобы предотвратить эту опасность, оно решило любой ценой добиться нейтралитета Англии, Испании, Германии.

Расторжение намечавшегося брака Карла VIII и Маргариты Австрийской дало Максимилиану Габсбургу повод для резкого заявления, обвинявшего короля Франции в нечестности. Он обратился за поддержкой к европейским государям, и Генрих VII воспользовался случаем, чтобы попросить у своего парламента денег. Недовольные бретонцы в декабре 1491 г. сговорились передать англичанам Брест и Морле[9]. Но Генрих VII, обеспокоенный происками мнимого «сына Эдуарда» — Перкина Уорбека, которому Карл VIII оказывал покровительство, довольно вяло поддержал инициативу бретонцев. Их заговор был раскрыт, а англичане высадились только 6 октября 1492 г. в Кале; они осадили Булонь. Им очередной раз заплатили за то, чтобы они вернулись в Англию. Это решение довольно дорого обошлось французам, ведь по условиям Этапльского договора, заключенного 3 ноября 1492 г., Генрих VII должен был получить значительную по тем временам сумму — 745 тыс. золотых экю.

Хотя испанцы представляли для него мало опасности, Карл VIII решил заключить договор также с Фердинандом и, ко всеобщему удивлению, «вопреки всем советам и общему мнению», как дважды написал флорентийский посол, 19 января 1493 г. вернул ему по Барселонскому договору Руссильон и Сердань и простил 200 тыс. золотых экю, которые Людовик XI ссудил Хуану II Арагонскому. Суровость Людовика XI оставила в Руссильоне столь дурную память, а губернатор, сменивший умелого Боффиля де Жюжа, показал себя настолько свирепым, что большинство населения восприняло возвращение испанской власти с радостью: перпиньянцы устроили общее шествие, «дабы возблагодарить Бога, выведшего их из уз». Наконец, Карл VIII разрешил королеве Наварры Екатерине де Фуа и ее мужу Жану д'Альбре принять кастильский протекторат (1493–1494). Вся политика Людовика XI на Пиренеях была предана забвенью[10].

Оставался Максимилиан Австрийский, требовавший не только Артуа и Франш-Конте — приданое, гарантированное его дочери Маргарите, невесте Карла VIII, договором 1482 г., но и все наследие своего тестя Карла Смелого. 5 ноября 1492 г. несколько аррасских горожан передали Аррас «бургундцам». В декабре войска Римского короля — титул, который он тогда носил, — вступили во Франш-Конте; население, тоже принявшее французскую оккупацию скрепя сердце, встретило их благосклонно. Бывшие советники Анны де Божё, такие как Гравиль и Жье, высказывали мнение, что против Максимилиана надо развязать войну и даже оставить его дочь в заложницах. Гравиль «весьма неприветливо» говорил посланцам Максимилиана: «Если бы король, мой повелитель, соблаговолил прислушаться к моему совету, он не вернул бы вам ни дочери, ни дочурки, ни города, ни городка». Но Карл VIII не прислушался к его совету и 23 мая 1493 г. по Санлисскому договору вернул Максимилиану графства Артуа, Шароле, Франш-Конте, при условии сохранения своих сюзеренных королевских прав на Артуа и Шароле. Даже Оксер, Макон и Бар-на-Сене Франция сохраняла лишь временно, и их окончательное признание за одним из двух государств должно было стать предметом позднейших переговоров. Юную Маргариту Австрийскую 12 июня передали послам Филиппа Красивого.

После чего Генрих VII Тюдор, Фердинанд Арагонский и Максимилиан Австрийский согласились или сделали вид, что согласились, признать после открытия наследств Карла Смелого и Франциска Бретонского, что бургундский вопрос отложен, а бретонский закрыт; зато открылся итальянский вопрос. Карл VIII «променял орла на кукушку».

V. Завоевание и потеря Неаполя

В 1492 г. Брисонне и Веск определенно знали, каковы намерения короля, куда устремлены его мечты, которые они, несомненно, поддерживали. В марте 1490 г. кардинал Балю, который, попав в немилость при Людовике XI, вновь появился при дворе почти сразу после восшествия на престол Карла VIII и принимал участие во всех франко-итальянских интригах, докладывает королю: «Государь, вы писали мне, чтобы я описал Вам Рим; я пришлю Вам кратчайшее описание, какое годится для этого. Я опишу Вам его так, чтобы Вы могли его воспринять, как если бы сами находились на месте». Этьен де Веск казался всесильным: «В итальянских делах он один решает больше, чем остальные сеньоры». Считали, что он всецело поддерживает Лодовико Моро, а это значило — враждебен Неаполю и Флоренции. Брисонне слыл «non bene amico della nazione nostra»[11], по словам флорентийского посланника. Впрочем, итальянская дипломатия прибегала ко всем средствам, чтобы приобретать во Франции сторонников. Одним «друзьям короля», как их называли, выплачивал пенсии Лодовико, другим — король Неаполя. Посол Флоренции настаивал, что надо применить те же методы. У республики было мощное средство воздействия — Флорентийский банк, который издавна обосновался в Лионе и в котором многие вельможи имели открытые счета, где разные виды документооборота позволяли маскировать ссуды или дары, придавая им вид деловых операций.

Жье противился планам, которые вынашивались королем, Гравиль — еще более. Герцогиня Анна де Бурбон-Боже и королева Анна Бретонская уже не одобряли экспедицию; это повергало короля «в великую растерянность». Иностранные посольства при дворе постоянно пребывали в движении, и материальные трудности сочетались у них с помехами, какие создавала крайне запутанная политическая ситуация. Молодой король непрестанно перемещался из Тура в Блуа, из Блуа в Амбуаз; не было ничего причудливей, чем суета посланников, пытавшихся что-то узнать, мчавшихся на почтовых, просящих аудиенций, которые без конца откладывались и в любой момент могли быть сорваны из-за неожиданной поездки короля или из-за выезда на охоту.

Очень похоже, что во всех переговорах, какие действительно предваряли поход и начало которых можно отнести к 1491 г., первостепенную роль играл Лодовико Моро. В 1492 г. он послал к Карлу VIII неаполитанского сеньора, укрывшегося в Милане, — графа Каяццо, чтобы выяснить, склонен ли король «выступить на стороне правителя Милана против короля Неаполя и его союзников. В случае благоприятного ответа пусть попросит заключить частный и тайный союз». Посол добился союзного договора и 5 мая 1492 г. покинул Францию. Утверждали, что этот договор был чисто оборонительным; по форме — возможно, но для Лодовико было важным, что там фигурирует его имя и что король втянут в перипетии итальянской политики. Потом (по его игре это ясно видно), по мере того как король шел дальше, он делал вид, что отступает. Одному посланцу Карла, который в свою очередь сказал ему «слово о походе», он ответил, что «не может предложить ничего особенного». Казалось, в тот момент он хотел избежать появления Карла VIII на Апеннинском полуострове, после того как прежде просил его об этом. 22 апреля 1493 г. он подписал с Венецией союз против Неаполя; он стакнулся с Максимилианом, отдав ему свою племянницу Бьянку Сфорца с приданым в 400 тыс. дукатов; взамен римский король пообещал ему инвеституру на Милан. Карл VIII был отодвинут в сторону.

В Италии царило чувство тревожного и скорей враждебного ожидания. Александр VI по-прежнему выражал симпатии к королю Неаполя; во Флоренции Пьеро Медичи очень отчетливо занял позицию, враждебную Франции, однако довольно значительная флорентийская партия сочувствовала последней. Венеция проводила политику, сводившуюся к выжиданию. Что касается миланских посланцев (и похвалить за это следует прежде всего их повелителя Лодовико), «они вели себя так, как ведут себя мудрые при управлении государством: они убеждают врагов, что хотят сделать одно, и потом делают другое». В целом князья-кондотьеры объявили себя нашими противниками. Их возглавил Франческо Гонзага, маркграф Мантуанский. Наконец, нельзя было полагаться ни на Фердинанда Испанского, хранившего зловещее молчание, ни на Максимилиана, хотя он в 1494 г. и согласился принять французских послов и разрешил экспедицию, притворившись, что видит в ней прелюдию к крестовому походу. Тогда-то и обнаружилась бесполезность столь дорогостоящих договоров, заключенных в Барселоне и в Санлисе.

В этих обстоятельствах партия, враждебная походу, еще раз воспрянула духом. Кстати сказать, отсутствовали необходимые финансовые средства: ни флот, ни армия не были готовы к войне. Надо было обращаться к новым источникам, производить принудительные займы в провинциях, делать вычеты из пенсий. Потом вспыхнули беспорядки. В письмах Карла VIII жителям Труа за июнь и июль появятся намеки на смуты, вызванные в Шампани «грабежами военных». Недовольство повсюду было сильным. «Правду сказать, — писал чуть позже князь Бельджойозо в письме к Лодовико, — не думаю, чтобы при этом дворе был кто-то, кроме г-на де Сен-Мало, сенешаля Бокера, губернатора Бургундии и Главного шталмейстера, кто не прилагал бы усилий, чтобы сорвать поход». Опять-таки из этих четырех только Веск шагал «in tutto da bon pede»[12]. При нем был Джулиано делла Ровере (будущий Юлий II), которого враждебность папы вынудила бежать во Францию.

Но, несмотря на препятствия и противодействие, Карл VIII не отказывался от большого проекта; в начале 1494 г. начались военные приготовления, а в январе выдворили неаполитанских послов, до сих пор остававшихся во Франции, где они были с давних пор. Тем временем 25 января 1494 г. умер король Неаполя Фердинанд. Карл немедленно воспользовался случаем: он написал в несколько «добрых городов» Франции, посвящая их в свои планы насчет Неаполитанского королевства. В тот момент он был в Лионе. С делами он сочетал развлечения, если верить простодушному «Верному Слуге»[13]: «Король пребывал тогда среди своих принцев и дворян, ведя беззаботную жизнь: каждый день он устраивал поединки и турниры, а по вечерам танцевал и веселился с местными дамами, каковые от природы красивы и любезны».

Одним из первых актов, выразивших открытую враждебность итальянцам, было изгнание Флорентийского банка из Лиона в июне 1494 г.; в то же время герцог Орлеанский с воинским отрядом выступил к Генуе, чтобы занять побережье. Генерал-капитаном сухопутных войск был провозглашен Жильбер де Монпансье, кузен короля. 27 июля Карл VIII покинул Лион, где впервые сосредоточили армию, и выехал в Гренобль, где он сделал окончательные распоряжения. Пьер, муж Анны де Божё, был «назначен наместником королевства». Анна Бретонская оставалась неприметной; даже в Лионе она иногда производила впечатление брошенной жены.

Чтобы заставить умолкнуть тех, кем двигали вожделения или недобрая воля, требовалась быстрая и решительная кампания — это понимали все.

Франция могла выставить многочисленные войска. Их главной составной частью была кавалерия, как тяжеловооруженная, так и несколько частей легкой, носившие названия женетеров[14], страдиотов, албанцев.

Тяжелая кавалерия делилась на роты, которые назывались ордонансными и включали определенное количество копий[15]. Количество копий в ротах не было неизменным: в учетных записях указываются роты в сто, в пятьдесят, в двадцать пять копий. Во главе каждой роты стоял капитан; ему подчинялись лейтенант, знаменщик (guidon), прапорщик (enseigne), квартирмейстер (maréchal des logis)[16].

Страдиоты, образовавшие первое ядро легкой кавалерии, происходили с Востока. Эти страдиоты встречались во французских войсках в царствование Людовика XII; о них писал Коммин, хронист Жан д'Отон упоминал их под названием албанцев. Поначалу их было всего сто под командованием капитана из их страны, которого звали Меркюр, но они сыграли важную роль в первых войнах, особенно в осаде Генуи. До них в армиях было по нескольку бойцов (две-три сотни) легкой кавалерии, которым поручали главным образом разведку.

Что касается пехоты, то Карл VIII и Людовик XII не прекращали нанимать солдат, либо в Германии, либо прежде всего в Швейцарии, до 1508 г.; тех и других часто путали, называя «немцами» или «ландскнехтами». Но нанимали и французов: в 1494 г. набрали пикардийцев, нормандцев, гасконцев и жителей Дофине, числом до восьми тысяч. Людовик XII в 1508 г. даже попытается, как мы увидим, организовать чисто национальную пехоту.

Верховное командование армии по традиции причиталось коннетаблю Франции. Но должность коннетабля с 1488 по 1515 г. оставалась вакантной; только в 1515 г. ее займет Шарль де Бурбон. Войсками, которые Карл VIII и Людовик XII сопровождали в Италию, они руководили сами или же выбирали заместителей, то одного, то двух: эту функцию выполняли Ла Тремуй, Тривульцио, д'Обиньи. Должность командующего арбалетчиками при Карле VIII и Людовике XII не была занята; впрочем, она сделалась очень второстепенной. Напротив, артиллерия, новое оружие, унаследовавшее старое название[17], приобрело значимость[18].

В армии Карла VIII и в армиях Людовика XII, действовавших против Милана и против Неаполя, артиллерия занимала определенное место. О ней известны довольно точные подробности применительно к армии, которая в 1507 г. должна была атаковать Геную. Жан д'Отон упоминает прежде всего командующего артиллерией — Поля де Бенсерада, потом военного контролера, казначея, прево и четырех комиссаров. От самих этих служащих, как говорит он, он и получил в письменной форме очень подробные сведения. Насчитывалось шесть больших пушек-серпентин, четыре побочных кулеврины, девять средних, восемь фоконов, пятьдесят аркебуз с крюком и на сошке. Боеприпасы подвозило пятьдесят тележек. Для перевозки требовалось четыреста шесть лошадей; орудия обслуживало пятьдесят канониров; в осадах участвовали двести минеров под командованием капитана. В армии при Аньяделло было две пушки, две больших кулеврины, четыре средних и двенадцать фоконов в авангарде и десять артиллерийских орудий (неуточненных) в составе главных сил.

Тяжелый кавалерист и, несомненно, конный лучник носили полный железный доспех, шлем, кирасу, наручи, налядвенники, железные башмаки и перчатки. Этот защитный доспех достиг совершенства к тому времени, когда из-за появления артиллерии начал терять смысл. Коммин рассказывает, говоря о Форново, что слуги из французской армии напали на итальянцев, которые выпали из седел, потерпев поражение в бою; у слуг были топоры для рубки дров, которыми они разбивали забрала шлемов, нанося сильные удары, «ибо иначе убить кавалериста было очень трудно, настолько шлемы были прочными, и я не видел, чтобы кого-либо из них убили иначе, как только втроем или вчетвером»[19]. Что касается наступательного вооружения, его составляли «толстое и весьма длинное» копье, меч, эсток, булава.

Легкие кавалеристы носили латный воротник (haussecol), аллекрет (hallecret, легкую кирасу) с набедренниками до колена, железные перчатки, нижние наручи, салад (шлем) с забралом или без забрала и были вооружены копьем, широким мечом, булавой. Пехотинцы носили салад, «жак» — нечто вроде сильно подбитого кафтана до колен, бригантину (куртку, покрытую железными пластинками), рондель (маленький круглый щит). В сражении они использовали лук, арбалет, несколько позже — аркебузу либо были вооружены длинной рогатиной, носившей название веж (vaige) или гизарма (guisarme).

Но решающей силой в любом военном действии, погоне, стычке, сражении, даже в осаде города, даже в штурме стен по-прежнему оставался тяжелый кавалерист, «жандарм». Итальянские войны выявили огромную диспропорцию между эффективностью пехотинца и всадника. Ведь кавалерия была дворянским родом войск, а дворянин по-прежнему, как и в Средние века, получал серьезное военное образование. Он с детства упражнялся в беге, прыжках, метании камней, стрельбе из лука. Ла Тремуй, как позже Франциск I, привык бороться с другими дворянскими детьми своего возраста; они объединялись «в сборища и ватаги в форме боевых отрядов и нападали в полях на маленькие хижины, словно бы осаждая города». Потом наступала пора обращения к «оружию» как таковому, то есть правильного военного обучения: фехтование, обращение с копьем, мечом, верховая езда и т. д. и очень рано — конные поединки. Это была не только изящная имитация войны — такая игра была очень жесткой, судя по расходным счетам: копья заказывались по четыре, шесть, семь дюжин в расчете на то, что большое количество будет сломано. Пеший бой часто предполагал семь ударов копьем, одиннадцать — мечом, пятнадцать — секирой. Оливье де Ла Марш утверждает, что один турнирный боец «получил шестьдесят один удар секирой», другой — все семьдесят пять и после этого достижения «выглядел столь же свежим, как тогда, когда ему закрывали забрало... и его дыхание почти не сбилось».

Большое разнообразие оружия и способов его применения придавало особое проворство телу, глазу, руке. Из дипломов учителей боевого искусства (а последних становилось все больше) видно, что практиковали бои с применением одиннадцати видов оружия.

Юные дворяне получали и нравственное воспитание. С тех пор как сын дворянина начинал понимать, что говорят вокруг него, он только и слышал что о боях, героических поступках; кроме того, он знал, что свою карьеру будет строить с помощью оружия, что именно оно принесет ему честь и удачу. Франсуа Рабле, столь хорошо выражавший ощущения людей своего времени, не преминул выразить и это: «Впоследствии же, когда ты станешь зрелым мужем, — пишет Гаргантюа Пантагрюэлю, — тебе придется прервать свои спокойные и мирные занятия и научиться ездить верхом и владеть оружием, дабы защищать мой дом и оказывать всемерную помощь нашим друзьям, в случае если на них нападут злодеи»[20]. Гаргантюа говорит как король или независимый феодальный сеньор, который, должно быть, имеет земли, подданных или союзников, подлежащих защите. Те же заботы были у простых сеньоров; впрочем, профессию воина все воспринимали как почетную par excellence. Когда отец Байарда спрашивает у сыновей об их планах, он смиряется, не без иронии, с тем, что старшие мечтают посвятить себя церкви или охранять отчий дом, но его сердце радуется, когда младший объявляет, что его призвание — военное. Этот анекдот, даже если он выдуман, отражает то, что думали люди, окружающие «Верного Слугу», который пересказал его.

Подготовленный таким образом молодой дворянин, едва заслышав бряцание оружия, добровольно уходил на войну, чтобы показать себя. Ведь война — это «ремесло, занимаясь которым, обретаешь и приумножаешь славу». В шестнадцать лет будущего маршала Блеза де Монлюка охватило «страстное желание ехать в Италию», когда он «прослышал о прекрасных подвигах, какие там были обычным делом», отец дал ему немного денег и коня, и он отправился в путь, «положившись на удачу в надежде на богатства и почести, какие... должен был обрести».

Какой во всем этом была роль пушечного пороха? Несмотря на прогресс в развитии артиллерии, особенно при Карле VII, порох во время Итальянских войн обычно воспринимали как боевое средство второстепенной важности. Его применяли для нападения на крепости и для их обороны, им пользовались на военном флоте. Людовик XII, испанцы, итальянцы позаботились о том, чтобы обзавестись довольно многочисленной артиллерией. Однако в большинстве правильных сражений, кроме боя под Равенной, пушки не сыграли решающей роли. Дело в том, что они еще были тяжелыми, двигать их было трудно, обслуживали их очень медленно. Что позже произведет революцию в тактике, так это более легкое оружие — мушкет, а до него аркебуза; но если аркебуза и была уже известна, удобным оружием она пока не стала, и фактически использовали ее редко. В армиях Карла VIII и Людовика XII она почти не упоминалась. Даже позже, говоря о событиях 1523 г., Монлюк писал в своих «Комментариях»: «А ведь надо отметить, что в отряде (пехоты), каким командовал я, были одни арбалетчики, поскольку в то время среди нашего народа аркебузиров еще не было». Жоашен Дю Белле датирует первое настоящее применение аркебуз во французской армии 1521 годом. Тем не менее, артиллерия, пусть и не оказывая решающего влияния на судьбу боев, наносила ущерб противнику.

[9] Borderie A. de La. Le complot breton de 1492. Nantes: Société des bibliophiles bretons, 1884. [Archives de Bretagne. T. II.]

[10] Vidal P. Histoire de la ville de Perpignan, depuis les origines jusqu'au traité des Pyrénées. Paris: H. Welter, 1897; Boissonnade P. Histoire de la réunion de la Navarre à la Castille: essai sur les relations des princes de Foix-Albret avec la France et l'Espagne (1479–1521). Paris: A. Picard et fils, 1893.

[11] Недобрым другом нашего народа (ит.).

[12] Во всем с той ноги, с какой надо (ит.).

[13] Le loyal Serviteur, 1527 г., авторства Жака де Мея, представляет собой биографию рыцаря Байарда.

[14] От слова «genet», означающего малорослую лошадь.

[15] Тексты ордонансов: Fontanon A. Les Édicts et ordonnances des rois de France depuis Louis VI, dit le Gros, jusques à présent. T. III. Paris: C. Morel, 1611. См. также: Spont A. Marignan et l'organisation militaire sous François Ier // Revue des questions historiques. 1899 (66). P. 59–77.

[16] Судя по королевским эдиктам, «укомплектованное копье» (la lance garnie) имело в составе шесть-семь человек: «кавалерист с тяжелым вооружением» (l'homme d'armes), два-три лучника, оруженосец, или кутилье (coutillier), паж и слуга. Но, по крайней мере при Карле VIII и Людовике XII, в учетных данных армии, счетах, рассказах о военных экспедициях, при кавалеристе с тяжелым вооружением никогда не упоминается более двух лучников: сорок тяжелых кавалеристов предполагает наличие восьмидесяти лучников, шестьдесят — ста двадцати, и т. д. Кутилье и паж должны были только сопровождать кавалеристов, обслуживать их, следовать за ними вдалеке от поля боя. Бойцами они могли оказаться только случайно. Лучники, напротив, почти приравнивались к тяжелым кавалеристам: они были конными, как и последние, так же или почти так же вооруженными. Это почти всегда были дворяне. Еще Монлюк пишет, что к 1520 г. «вельможи служили в ротах, двое-трое — лучниками». Он сам, перестав быть пажом, прошел через это послушничество; через некоторое время его «зачислили кавалеристом, и [с] лучником на жалованье».

[17] Словом «artillerie» первоначально назывались боевые машины, такие как баллисты и катапульты (прим. пер.).

[18] Подсчитать численность армий, переправившихся в Италию, очень трудно. Делаборд оценивает их в походе 1494 г. в 30 500 человек (16 500 всадников, 14 000 пехотинцев), исходя из того, что во французском копье было шесть человек, а в итальянском — четыре. Морская армия (без учета экипажей) якобы насчитывала 10 400 человек. Пелисье (Pélissier L.-G. Louis XII et Ludovic Sforza. Paris: Fontemoing, 1896) указывает почти то же количество, говоря об армии, которая в 1499 г. завоевала Миланскую область: 12 500 всадников, 17 000 пехотинцев (копье — шесть человек). Сейсель приводит цифры, позволяющие оценить в 30 000 также общую численность войск, участвовавших в сражении при Аньяделло (14 000 всадников, 16 000 пехотинцев). Наконец, при Мариньяно у Франциска I было 39 000 человек — 9000 всадников, 30 000 пехотинцев (но здесь мы оцениваем копье в одного тяжелого кавалериста и двух лучников).

[19] Филипп де Коммин. Мемуары / пер. Ю. П. Малинина. М.: Наука, 1987. С. 334.

[20] Цит. по: Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль / пер. Н. Любимова. М.: Правда, 1981. С. 140.