Итальянские войны (1492–1518): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Историки, которые считают, что вмешательство Франции в дела Италии было обоснованным и согласовалось с естественным ходом событий или интересами французской политики, обращают внимание, что связи между Францией и Апеннинским полуостровом возникли с конца XIII в., после завоевания Неаполя братом Людовика Святого, Карлом Анжуйским, что их продолжением якобы стала кратковременная интервенция Филиппа Красивого в форме вылазок его брата Карла Валуа или его племянника Филиппа в 1320 г.[4]; что к концу XIV в. возобновились довольно частые контакты между землями по эту и ту сторону Альп: папа Климент VII предложил создать королевство Адрию для герцога Людовика Анжуйского; Людовик Орлеанский, брат Карла VI, в 1389 г. женился на Валентине, дочери Галеаццо Висконти; Людовик I Анжуйский, усыновленный в 1380 г. Джованной I Неаполитанской, а потом его сын Людовик II (с 1390 по 1400 г.) ходили походами на Неаполь; наконец, в 1396 г. Карл VI приобрел Геную. Тем самым в начале XV в. Франция имела три канала для связей с Италией: через Анжуйцев — с Неаполем, через Орлеанов — с Миланом, через короля — с Генуей[5].

Что касается Карла VII, он женился на Марии, дочери Людовика II Анжуйского, но, слишком занятый во Франции, за Альпами ничего не предпринимал. Только в 1450-х гг. были совершены некоторые действия, например, в 1452 г. в Монтиль-ле-Тур заключили союз между королем, Миланом и Флоренцией, и некоторые историки видят в этом прелюдию к будущим походам, а в 1458 г. была вновь захвачена Генуя.

Дофин Людовик, управляя Дофине, в 1446 и в 1453 гг. предпринимал переговоры о разделе Миланской области; очень далеко они не зашли. Когда Карл VII умер, новый король не стал продолжать политику дофина. «Людовик XI, целиком поглощенный своей политикой объединения Франции... сообразовал внешнюю политику с потребностями внутренней»[6].

Ничто не менялось до кануна 1492 г.; мы видели, насколько регентшу мадам де Боже занимали внутренние смуты. Она ограничилась тем, что поддержала в 1486 г. притязания Рене II Лотарингского на Неаполь, но скорее номинально, и сохранила в 1486–1488 гг. сюзеренитет короля над маркизатом Салуццо. «Те, кто правит, хотят избегать дальних авантюр», — так выразился посол Флоренции. Впрочем, это был период бретонских дел и самых жестких внутриполитических осложнений. До 1491 г. Анна посвящала им все силы.

Перечисленные факты в течение двух веков имели определенную важность или значение. Но можно ли говорить, что они неодолимо влекли французскую монархию в Италию? Мы так не думаем. Прежде всего, в этой истории франкоитальянских отношений много событий, смысл которых искажается, если преувеличивать их значимость[7]. С первого взгляда может показаться, что по-настоящему серьезные события образуют внушительный ряд, но при этом забывают, что они разбросаны в интервале времени продолжительностью в двести двадцать пять лет. С таким же успехом из отношений с другими странами, например с Германией, можно было бы сделать вывод, что помыслы наших королей были постоянно обращены к востоку. Один историк писал[8]: «Можно сказать, что с восшествием на престол Филиппа II Августа отношения Германии и Франции вступили в новый период — откровенной агрессии, постоянных стараний наших королей вернуть то, что они считали своими владениями к востоку от их королевства». И далее будет признано, что поход Людовика, еще дофина, на восток в 1444 г., а затем тщательно подготовленная Людовиком XI аннексия герцогства Барского, вся бургундская политика как минимум столь же явно выражают тенденцию, как и все действия, предпринятые в отношении Италии.

Более того: суммирование фактов, посредством которого пытаются доказать постоянный натиск на Италию, неправомерно, потому что суммируются разнородные вещи. Когда Карл Анжуйский завоевывает Неаполь в XIII в., когда Людовик или Рене Анжуйские хотят снова его захватить в XV в., когда Людовик Орлеанский женится на Валентине Висконти (1395), даже когда дофин Людовик, пребывающий в состоянии постоянного скрытого мятежа против своего отца Карла VII, занимается подстрекательством и за Альпами, — при чем тут правительство? А если вычесть все инициативы принцев, вероятные частные авантюры, что останется от «действий монархии» в течение двух веков?

Поддерживать теорию, которую мы оспариваем, значило бы упрочивать историческую ошибку в отношении не только первопричин Итальянских войн, но также общего хода и смысла событий в нашей стране. Франция веками была феодальной; это были времена разрозненных усилий, когда действовали скорей французы, чем Франция. А ведь после Карла VII Франция стала монархией, и монархия больше не должна была позволять Анжуйцам и Орлеанам втягивать себя в их внешнюю политику и не заботилась о том, чтобы, аннексируя их государства, соответствовать традициям их управления.

В целом верно, что Карл VIII или его советники были не первыми, кто обратил взоры к Апеннинскому полуострову; что обе страны неоднократно вступали в политические контакты; что существовали родственные связи, вероятные династические права, возможные владельческие претензии; что иногда — нашим королям или некоторым из их подданных — приходило в голову этим воспользоваться. Не более того.

Политика капетингских королей была направлена на территориальное расширение на французской земле. Последними крупными успехами этой политики были приобретение герцогства Бургундского после смерти Карла Смелого в 1477 г. и брак Карла VIII с Анной Бретонской в 1491 г., подготовивший присоединение к короне последнего из крупных фьефов. Это повлекло за собой международные осложнения: Мария, дочь Карла Смелого, стала женой Максимилиана Австрийского и по смерти оставила сына Филиппа — наследника притязаний на Бургундию. Кроме того, Максимилиан с 1488 г. претендовал на руку Анны Бретонской, и, проводя политику, враждебную французскому королю, создал коалицию с Англией и Испанией. Эта коалиция в 1492 г. еще существовала. Так что Карлу VIII было чем занять себя дома и за границей, и ему следовало сохранять и укреплять недавние приобретения. Очевидно, что для того, чтобы в подобной ситуации предъявлять права Анжуйцев на Неаполь и грезить о завоевании Константинополя, явно требовались нездоровое воображение и пережитки средневековых представлений.

IV. Положение держав к 1494 г.

В этой итальянской авантюре Карл VIII неизбежно должен был столкнуться с государствами, которые уже заключили союз против него и которые как раз вступали в период активного развития. Поэтому для понимания дальнейших событий надо описать положение этих стран к началу Итальянских войн.

С XIII в. ни территориальное положение Священной Римской империи, ни ее политическое устройство в теории не изменились, но на практике перемены произошли. На западе Нидерланды по-прежнему считались землей империи, но только номинально: Бургундский дом дал им возможность существовать автономно. Лотарингия, Эльзас и Франш-Конте оставались тесно связанными с империей, но Швейцария была фактически независимой. На юге герцоги Савойи уже вспоминали о связях с империей, только когда им это было выгодно для противодействия Франции. Таким образом, между Германией и Францией по-прежнему лежала полоса земель неопределенной принадлежности, наличие которой могло открывать всевозможные перспективы.

В Италии Мантуя, Модена, Парма, Верона еще считались зависимыми от императоров: Максимилиан Габсбург и его внук Карл V будут передавать или продавать инвеституру на Миланскую область. Сам Карл V не откажется ни от химеры коронации папой, ни от стремления властвовать над Италией или приобретать там территории. На северо-востоке, несмотря на первые успехи Московского государства, при Иване III потеснившего немцев к западу, Священная Римская империя оставалась неизменной.

Сократившись в территориальном отношении, империя утратила верховенство в Европе. На ее право даровать короны уже ссылались только в качестве дипломатического довода на переговорах, либо в качестве приема для воздействия на рейхстаг.

Единство Германии олицетворял император, избираемый семью курфюрстами, по преимуществу в рейхстаге, который с XV в. созывался довольно регулярно и в царствование Максимилиана мог быть собран в любой момент. В пределах империи существовали всевозможные элементы: вольные имперские города, церковные княжества, еще очень многочисленные, непосредственное дворянство, зависимое только от императора, и дворянство, зависимое от князя. Но в этом хаосе выделилось несколько княжеских домов, начавших упорядочивать управление на подвластных им землях. С другой стороны, развивалась буржуазия. Бесчисленное в то время мелкое дворянство было словно придушено: у него не оставалось других средств к существованию, кроме войны. В начале Реформации из него выйдут странствующие рыцари — Гёцы фон Берлихингены, Францы фон Зиккингены, которые будут поступать на службу как к иностранным государям, так и к империи.

Наличием некоторых из этих элементов, чисто исторических и традиционных, которые уже не соответствовали современному состоянию Европы, объясняется слабость империи. Церковные князья, города и знать удерживали свои позиции, тормозя всякую административную централизацию.

Самыми значительными были княжеские дома, владевшие настоящими государствами. Некоторые из них были старинными — Веттины в Саксонии, Виттельсбахи в Баварии, другие новыми — Гессенское семейство, Вюртембергское семейство, Гогенцоллерны, ставшие курфюрстами Бранденбургскими. Другим государствам, по видимости, намного менее могущественным: ландграфству Гессенскому, имениям Клеве, Бергу и Юлиху — предстояло сыграть, хоть и ненадолго, довольно важную роль в отношениях между Священной Римской империей и Францией.

В тот самый момент, когда начнутся Итальянские войны, во главе Германии стоял один из немецких княжеских домов — австрийский дом Габсбургов. Государство, которое он основал, было одним из самых необычных и некоторое время оставалось одним из самых могущественных в истории Европы.

Эрцгерцогство Австрия, Штирия, Каринтия, Крайна, Триест, Тироль, разрозненные имения в Швабии и Эльзасе сосредоточились в руках Фридриха III, а потом Максимилиана (1493–1519). Политику объединения дополняла и иногда усложняла брачная политика. Речь идет о браке с Марией Бургундской, который обеспечил Максимилиану или его сыну Филиппу Красивому власть над Нидерландами, Артуа, Франш-Конте; о заключенном в 1496 г. браке Филиппа Красивого и Хуаны Безумной, дочери испанских королей Фердинанда и Изабеллы, сулившем Габсбургам наследование Испании. Наконец, императорская корона становилась фактически наследственной внутри этого дома. То есть намечалось появление великой державы. Правда, она была не очень устойчивой. Если бы императору удалось установить в Германии дисциплину, то эта держава стала бы повелительницей Европы. Ведь в Германии — в городах, в цехах — накопилась разнообразная энергия. Немец XVI в. был активен и деятелен. Лютер, Ульрих фон Гуттен, Франц фон Зиккинген, Гёц фон Берлихинген — исключительно сильные личности, а роль ландскнехтов в европейских армиях XVI в. была столь же значительной, как и роль швейцарцев.

Но именно эта локальная или индивидуальная энергия служила препятствием к насаждению дисциплины. Максимилиан попытался создать имперское правительство. Он потерпел неудачу.

Какой могла быть его внешняя политика? У Максимилиана I было несколько вариантов: защищать империю от турок, поддерживать ее права на западные территории, возрождать притязания империи на Италию, вернуться к бургундскому вопросу. Он, а после него Карл V, пытался действовать во всех этих направлениях, но в интересах династии, а не империи. Оба использовали свой императорский титул лишь во имя величия Австрии.

На западе они непрестанно пытались вернуть отколовшиеся части бургундского наследства, в том числе и те, где власть узурпировал Людовик XI. То есть Австрии предстояло постоянно оказывать противодействие Франции.

В Англии территориальное устройство оставалось таким, каким его сделали короли средневековья (Англия, Ирландия, Уэльс), а Шотландия по-прежнему была независимой. Утрата владений во Франции, кроме Кале как «точки связи» с континентом, побуждала английскую политику сменить направление. Тем не менее, даже после того, как Колумб открыл дорогу на Запад, английские короли лишь неуверенно пытались проводить колониальную политику. Их внимание было по-прежнему приковано к материку, прежде всего к Франции. В самом деле, воспоминания о Столетней войне были еще живы; они поддерживали враждебность в отношениях между обеими странами. Во второй половине XV в. английские государи почти непрерывно вмешивались в дела Франции, а французские — в дела Англии. В XVI в. эта политическая игра будет продолжаться.

К 1492 г. уже семь лет как на трон взошел Генрих VII. Чтобы удержаться на нем, новому королю пока нельзя было сидеть сложа руки. Другие претенденты на трон находили поддержку у англичан, несмотря на общую усталость нации. Почти все царствование Генриха длилась борьба за корону.

Такое положение вещей, а также характер Генриха VII служат объяснением, почему он играл ту роль, какую играл. Пришедший к власти благодаря смелости и удаче, он принял эту власть, как разбогатевший человек состояние — намереваясь ею наслаждаться. Казалось, он воспринимает ее прежде всего как личное имущество; он использовал все умение, каким обладал, чтобы укрепить ее. У него не было оригинальных взглядов ни на внутреннюю политику, ни на внешнюю. Не то чтобы в нем никак не проявлялся британский дух. Прежде всего, он не любил Францию; далее, он был алчным, беспокойным и стремился что-нибудь приобрести везде, где предоставлялась возможность: в Бретани, в Гиени, во Фландрии или в Пикардии. Но еще важней, чем территориальные приобретения, для него были финансовые выгоды; справедливо говорили, что он начинает войну, чтобы выколотить субсидии из подданных, а подписывает мир, чтобы получить их от противника. Политику, в которой важнейшее место будет занимать вопрос денег, станет вести и Генрих VIII, который в 1509 г. наследует Генриху VII.

Таким образом, в отношениях с Великобританией французским королям придется постоянно ожидать проявлений враждебности и каких-то требований; но в течение всех Итальянских войн Англия почти неизменно будет ограничиваться мелкими стычками — в целом она останется на втором плане.

Испания к концу XV в. почти достигла единства. Долгая борьба с маврами только что, в январе 1492 г., закончилась взятием Гранады. После брака Фердинанда и Изабеллы в 1469 г. Кастилия и Арагон фактически объединились. На Пиренейском полуострове осталось всего два независимых государства: Португалия и Наварра, причем последнюю горы делили на испанскую Наварру на юге и французскую на севере. Зато Фердинанд отобрал у Карла VIII Руссильон, на время занятый Людовиком XI. Кроме того, в Западном Средиземноморье Арагонский дом владел Балеарскими островами, Сицилией, Сардинией, и монарх из этого семейства царствовал в Неаполе. Наконец, к выгоде Испании только что совершилось великое событие — открытие Антильских островов Христофором Колумбом в 1492 г. Для испанцев открылся Новый Свет.

Внешняя деятельность была продиктована унией Арагона и Кастилии: взоры первого были обращены к Средиземному морю, второй — скорей к Атлантическому океану. То есть у новой Испании было два направления: с восточной стороны она вела наполовину средиземноморскую, наполовину итальянскую политику, и тем самым действовала как европейская держава. Со стороны океана, напротив, от нее требовалось нечто совершенно новое — завоевание неведомого мира, занятие бесхозных территорий, колонизация. Она занималась этим делом с воодушевлением, одновременно решая свои европейские проблемы, в то время как Европа в колонизацию Америки не вмешивалась и, похоже, поначалу даже ее не замечала.

В конечном счете ничто не соответствовало положению Испанского королевства и его интересам лучше, чем эта двоякая политика, благодаря которой страна могла приобрести исключительное и долговременное могущество. Представить только, чем была бы Испания, не имеющая ни соседей, ни границ, ни помех в Америке, опирающаяся в Средиземноморье на испанские острова, на Неаполитанское королевство и почти замкнувшая кольцо окружения варварскими побережьями, на которые уже ступила, завоевав в 1496 г. Мелилью. Амбиции Фердинанда, «маниакальное пристрастие» к заключению браков и, надо добавить, воля случая толкнули страну на третий путь, который станет для нее роковым. В день, когда эрцгерцог Филипп Красивый женился на Хуане Безумной, дочери Фердинанда и Изабеллы, судьбы Испании переменились. Союз с Австрией, совершенно искусственный, продолжение бургундской или немецкой политики было ошибкой, которая, несмотря на всю славу XVI в., привела к беде.

Тем временем в положении страны произошло примечательное стечение удачных обстоятельств, какие в некоторые эпохи выпадают нациям. Власть государей Арагона и Кастилии в конце XV в. усилилась и трансформировалась: все вольности и силы нации либо совсем исчезли, либо стали подконтрольны короне. Но, возможно, большим благом для королевства был тот факт, что по окончании крестового похода против мусульман — Реконкисты — испанцы были полны энергией и что эта энергия немедленно нашла выход — ее перенаправили в Новый Свет или в Италию. Правду сказать, к 1492 г. слияние Кастилии и Арагона еще не было фактом — настоящий союз заключила лишь королевская чета. Что касается власти монархов, то ей противостояли некоторые независимые силы — привилегии провинций или городов. Но Фердинанд, царствовавший в Арагоне и правивший Кастилией, был примечательной фигурой и дальновидным политиком. Он отличался безмерной алчностью, и ему нравилась борьба — за выгоды, какие она приносила, и за удовольствие чувствовать себя интеллектуально выше противников. С пылким темпераментом сочеталось в нем верное понимание роли, какую следовало играть монархии и Испании.

[4] См. Histoire de France, t. III (2e part.), Liv. I, chap. IV et V; liv. II, chap VII.

[5] См. Histoire de France, t. IV (1re part.), Liv. IV, chap. II.

[6] См. Histoire de France, t. IV (2e part.), Liv. II, chap. IX, et Liv. III, chap III.

[7] Это относится, если брать лишь один пример, к созданию королевства Адрии в 1379 и 1389 гг.

[8] Leroux A. Recherches critiques sur les relations politiques de la France avec l'Allemagne, de 1292 à 1378. Paris: F. Vieweg, 1882. P. 32.