Итальянские войны (1492–1518): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Французы оставили 400 жандармов под командованием Ива д'Алегра за рекой Ронко и 1000 пехотинцев за рекой Монтоне, чтобы помешать выходу гарнизона Равенны. С остальными они утром Пасхи, 11 апреля, форсировали Ронко. Поскольку немцы Якоба Эмпсера, оставленные Максимилианом на французской службе, продвигались вперед очень быстро, Молар, один из командиров французской пехоты, воскликнул: «Как, товарищи, неужели нас упрекнут, что немцы приблизились к врагу раньше нас! По мне, я бы лучше лишился глаза». И он внезапно бросился в воду и начал искать брод. Испанцы не препятствовали переправе армии — не очень понятно почему. На правом фланге Гастона находились жандармы, перед ними — прекрасная артиллерия герцога Феррарского; в центре — пехота, разделенная на три корпуса: немцы, гасконцы, французы с некоторым количеством итальянцев; на левом фланге — тысяча лучников.

Поначалу в течение двух страшных часов шел артиллерийский бой: противники палили друг в друга с двухсот шагов, причем ни французы не хотели атаковать, ни испанцы — покидать свои укрепления. Тогда у Гастона (другие говорят, что у герцога Феррарского) возникла одна тактическая идея. Он растянул свою армию полукругом, а потом переправил часть артиллерии с правого фланга на левый, чтобы атаковать врагов во фланг и отчасти нейтрализовать преимущества, какие давал им ров, за которым они укрывались. Они понесли страшные потери, хоть Педро Наварро и приказал пехотинцам лечь на живот. Не меньше пострадала тяжелая конница. Тогда «тысяча их жандармов как люди, пришедшие в отчаяние от того, что их изводила наша артиллерия, ринулись на нашу баталию, где находились лично господин де Немур и прочие, численностью до четырехсот жандармов или около того, которые встретили оных врагов со столь великим мужеством, что никогда не было видано, чтобы люди сражались лучше. Господин де Немур преломил свое копье меж обеих баталий и пронзил их жандарма насквозь и еще на полсажени».

Тем временем Наварро собрал всю свою пехоту в один корпус и бросил ее на гасконцев, которые поначалу подались под ударом. У испанцев было достаточно много аркебузиров, которые перебили почти всех капитанов. Но ландскнехты яростно возобновили бой. Ла Палис, понимая, что решается судьба сражения, вызвал к себе жандармов, оставленных с д'Алегром на левом берегу Ронко. Этот свежий отряд опрокинул вражескую кавалерию, в то время как гасконцы и немцы в свою очередь одолели испанцев. Вицекороль Рамон де Кардона спасся. Все обратились в бегство; лучники энергично преследовали бегущих, occidendo sempre (все время убивая). Педро Наварро был взят в плен в бою.

Гастон среди «своей баталии» пожертвовал собой. По преданию, в конце боя он с чисто рыцарским безрассудством бросился на отряд испанцев. Действительно, очень похоже, что он поддался боевому пылу, но это произошло в момент, когда судьба битвы еще не до конца решилась, и в том, чтобы воодушевить колеблющихся, определенная польза могла быть. Он погиб, получив восемнадцать ран, и все спереди. «Если король выиграл сражение, клянусь вам, что бедные дворяне его проиграли», — писал Байард. Вместе с Гастоном пали Ив д'Алегр и его сын, де Ла Кропт, Якоб Эмпсер, Молар, «за которого все его люди были бы готовы умереть», — почти все герои Итальянских войн. В долине Ронко осталось лежать от десяти до пятнадцати тысяч человек, и треть из них — французы.

Кампания Гастона де Фуа имела много примечательных свойств. Она не выявила, как утверждали, роль пехоты, даже в плане скорости переходов. В крайнем случае, это, если угодно, была более наглядная демонстрация понимания ее значимости, и скорей уж надо указать на удачное применение артиллерии. Тем не менее решающая роль осталась за жандармами.

Главным новшеством был военный гений Гастона де Фуа. Разнообразие в средствах — крайняя осторожность и молниеносная быстрота; поразительное умение вовремя проявить инициативу, бесподобная точность в движениях; прекрасное умение ограничивать результаты, каких добиваешься, сообразно их реальной пользе, примечательная способность беречь средства, чтобы умножать их; верное ощущение ценности времени; удивительное видение стратегии и тактики — вот его некоторые выдающиеся черты. Они обнаружились в его кампании против швейцарцев, когда он сумел одновременно избежать сражения с ними и, главное, их преследования; в его походе на Болонью, которую он спас, едва коснувшись, словно взмахом крыла; в его новом наступлении на венецианцев, потом в маневренной кампании против испанцев и в молниеносном ударе под Равенной — словом, в этом утроении одной-единственной армии. Никто в большей мере не опередил свое время и не оказался лучшим предвестником появления таких полководцев, как Тюренн, Фридрих и Наполеон.

Послы при французском дворе говорят о скорби, какую выразил Людовик XII, получив известие о смерти Гастона. Как и смерть Жоржа Амбуазского, она была чревата всякого рода последствиями, роковыми для французской политики.

Равенна сдалась французам на следующий день после сражения, Романья подчинилась; папа в Риме затрепетал и даже подписал 20 апреля проект договора с Людовиком XII. Но итальянцы очень скоро заметили растерянность французов, ведь Ла Палис покинул Романью, узнав об угрозах Миланской области со стороны швейцарцев. Когда он получил от короля приказ вернуться на юг, было слишком поздно: верховный понтифик воспрянул духом и разразился проклятиями по адресу врагов.

Швейцарцы еще раз определили политику европейских государств, с обычной горячностью бросившись в войну. Шиннер, просивший у них помощи от имени Юлия II, говорил с ними на языке, который они понимали, и сопровождал свои речи самыми соблазнительными обещаниями. «Церковь, как и Италию, жестоко угнетают, истязают, терзают. Французский тиран хочет ее поработить, чтобы загнать под свое нечестивое иго весь христианский мир. Поэтому она просит скорой помощи от своих чад». 6 мая от двадцати до двадцати пяти жителей Конфедерации выступили в поход на юг. На сей раз армия вторжения вошла на Апеннинский полуостров через Тироль и Адидже; в Романье и Венето стояли войска Венеции и папы; к реке По двинулись испанцы из Неаполитанского королевства. Ла Палис был мало способен оказать сопротивление: Лотрек, д'Обиньи, Тривульцио завидовали и вредили ему. Тяжелые кавалеристы покидали армию, «maledicendo il Roy»[56]. У него оставалось не более десяти тысяч пехотинцев и от тысячи до тысячи четырехсот копий; Бойе возражал против любого набора войск без особого приказа короля. Для защиты Миланской области не было приготовлено ничего. Кроме того, военные дарования Ла Палиса были довольно скромными; он бесспорно был храбрым, но совсем не обладал решительностью.

После первого удара швейцарцев и венецианцев по маленькой крепости Валеджо началось отступление французов, которые очень скоро откатились к Кремоне, к Пиццигеттоне, к Павии. Ла Палис вернулся во Францию в конце июня, и его до самых Альп преследовали банды наемников. Шиннер в своей грубоватой манере писал, что французы обратились в бегство, как жалкие бабы (он даже использовал более грубое слово). Он устроил себе торжественное вступление в Павию от имени папы; улицы, где он проезжал на носилках, протягивая руку благословляющим жестом, были заполнены дворянами, буржуа, простонародьем.

С другой стороны, смерть Гастона де Фуа взломала рамки, в которые уже почти полвека был заключен наваррский вопрос. Действительно, Гастон де Фуа вместе с сестрой Жерменой олицетворял права Нарбоннского дома на королевство Наварру, княжество Беарн, графство Фуа. И Жермена де Фуа (на самом деле ее муж Фердинанд Католик) будет упорно предъявлять их и дальше, получив больше шансов добиться успеха. А ведь Людовик XII всегда поддерживал всеми возможными средствами притязания семьи Нарбоннов, дело могло решиться в пользу его племянника.

Теперь он попытался переменить позицию. Через два дня после того, как стало известно о смерти Гастона, в Блуа начались переговоры с домом Альбре, но их успешному завершению помешала злая воля королевы Анны, «величайшее препятствие, какое стоит перед нами здесь», — говорили наваррцы. Договора как такового не подписали, хотя Фердинанд утверждал обратное, и акт, текст которого он распространил, вступив в Наварру, был всего лишь фальшивкой, состряпанной в качестве предлога для вторжения. Когда участники переговоров в Блуа заявляли о себе как о «друзьях своих друзей, врагах своих врагов», они, несомненно, имели в виду арагонцев. Но напрямую в Фердинанда не метили, и официально Альбре сохраняли нейтралитет.

Правду сказать, король Арагона давно подумывал о вторжении в Наварру. Он потребовал от наваррцев присоединиться к Священной лиге. В ответ на их отказ в страну вступили испанские войска и взяли Памплону; оставшаяся часть верхней Наварры подчинилась почти без боя. Фердинанду особо помог союз с папой.

Сославшись на то, что Альбре поддержали Пизанский собор, созванный Людовиком XII, верховный понтифик издал против них отлучающую буллу: «Король Франции вовлек в схизму васконов и кантабров и все окрестные народы, которые всегда были преданы Святому престолу. Вот почему мы предупреждаем всех и каждого верующих во Христа и особенно васконов и кантабров и их соседей, что всем лицам, которые в течение трех дней после обнародования настоящего текста не изъявят покорности Святому престолу и вооружатся против нас или против одного из союзников Апостольского престола, или получат субсидии от означенного короля Людовика и от схизматиков, или заключат с ним союз, вынесен приговор об отлучении». Арагонский король обнародовал эту буллу 21 августа в церкви Калаорры. Он воспользовался ею, чтобы объявить семью Альбре лишенными прав на Наварру и принять в сентябре титул короля Наварры, придававший его завоеванию окончательный характер[57].

Чтобы предотвратить контрнаступление противника, он рассчитывал на вмешательство Генриха VIII, ранее пославшего в Гиень десять тысяч человек. Но англичане были очень раздражены тем, что Фердинанд обратил свои силы против Наварры. Октябрьские дожди послужили им предлогом, чтобы отплыть обратно.

После этого французы, казалось, получили шанс перехватить инициативу. Правительство приложило большие усилия. Франциск Ангулемский, которого назначили командующим армией вместе с Ла Палисом, принес с собой престиж своего имени. Фердинанд «стенал, проклиная свою злую судьбу». Но то ли Ла Палису действительно было не по плечу его высокое положение, то ли ему еще раз не повезло попасть в самые неблагоприятные обстоятельства (Франциск Ангулемский проявил себя как человек бестолковый, бездарный и одновременно дерзкий), только в Наварру он вошел лишь затем, чтобы потерпеть там поражение под Памплоной. В декабре 1512 г. он осуществил катастрофическое отступление по снегам и льдам. В военном отношении Наварра была потеряна. Альбре отчаянно пытались ее спасти с помощью политических комбинаций. Но Людовик XII и Франциск I, даже предпринимая что-либо в их пользу, делали это с едва скрываемым равнодушием. Их взоры всегда были обращены в другую сторону.

VI. Два собора[58]

В то время как в Италии и на границах Франции происходили эти политические и военные события, Людовик XII и Юлий II сражались на соборах.

Людовику XII пришла в голову неудачная идея смешать религию с войной. Возможно, положение, какое занимал Жорж Амбуазский, постоянный легат во Франции и в Авиньоне, открытые притязания последнего на папский престол и более или менее смутные планы реформы внушили королю и некоторым окружавшим его людям мысль, что Франция может противостоять папству как единое целое. Но, какими бы ни были духовные достоинства Жоржа Амбуазского, после его смерти у французской церкви определенно больше не было главы, способного на действия большого размаха.

Король Франции, желавший организовать созыв Вселенского собора, который принял бы решения о реформе церкви и низложении папы, нашел сторонника в лице императора. Вопрос реформы волновал Германию совершенно особо; Максимилиан мечтал дать церкви больше независимости, добившись назначения местного постоянного легата, либо возвращался к идее издать Прагматическую санкцию в духе французской, экземпляр которой послал ученому Вимпфелингу, пользовавшемуся в Европе неоспоримым моральным авторитетом.

Король Испании, к которому обратились, отказался примкнуть к Максимилиану и Людовику XII; зато они заручились поддержкой пяти кардиналов, которых насильственные действия папы изгнали из Рима и которые укрылись в Милане, в том числе испанца Бернардино де Карвахаля, очень видного и очень уважаемого. Людовик XII послал уполномоченных к папе, чтобы просить его созвать собор. После отказа последнего он взял инициативу созыва на себя. Пятеро кардиналов встретились в Милане и 16 мая обнародовали письма о созыве, за которыми последовали почти идентичные письма, отправленные Людовиком XII и Максимилианом. Они ссылались на статью Констанцского собора, предписавшую раз в десять лет созывать вселенский собор, и на принесенную в 1503 г. клятву Юлия II как можно скорей собрать представителей церкви. «Ввиду потребности в соборе и декрета "Frequens" Констанцского собора и с учетом небрежения папы и нарушения им клятвы, данной в конклаве, представители римско-германского императора и христианнейшего короля предложили созвать вселенский собор». 28 мая Юлий II обнаружил вывешенный на дверях церкви Сан-Франческо в Римини вызов на собор, дата открытия которого назначалась на 1 сентября и который должен был состояться в Пизе. Именно это Макиавелли и назвал «обрушить собор на голову папе».

Юлий II с 1510 г. готовился к борьбе, демонстрируя своими грубыми выходками готовность сражаться очень жестоко. Он без объяснения причин бросил в замок Святого Ангела кардинала Клермонского. 10 марта 1511 г. он произвел в кардиналы сразу восемь человек, чтобы обеспечить себе креатуры. Он позаботился включить в их число Маттеуса Шиннера, который отдал ему Швейцарию, и архиепископа Йоркского, который мог дать ему надежду на добрую волю Генриха VIII; он зарезервировал девятую кардинальскую шапку для епископа Гуркского, рассчитывая в тот или иной день переманить на свою сторону Германию. Потом, 18 июля, он созвал вселенский собор на 19 апреля 1512 г. в Риме.

Пизанский собор собрался в самых неблагоприятных обстоятельствах. Максимилиан проявлял к нему все больше холодности, всецело готовый, как уже бывало, разорвать союз с Францией. Французское правительство попыталось разогреть общественное мнение, мобилизовав некоторых писателей — Жана д'Отона, Ле Мера де Бельжа — или дав право на дерзости независимым поэтам, олицетворявшим некий старинный дух, одновременно галликанский и демократический. Ле Мер опубликовал «Трактат о соборах и схизмах». Гренгуар представил «Охоту на оленя из оленей» (Chasse du Cerf des Cerfs; гнусная игра слов, намекающая на «cervus cervorum Dei»[59]) и «Моралите об упрямце». Но, за исключением некоторых намеков на тогдашние обстоятельства, во всем этом не было почти ничего, что шло бы дальше обычных вольностей мирян (и даже клириков) Средневековья, и воздействие этих текстов ограничилось узким кругом читателей.

Итальянское духовенство по преимуществу сохранило верность папе. Флоренция лишь очень неохотно разрешила избрать местом собрания Пизу. В то время она боролась с попыткой Медичи вернуть власть и понимала, насколько опасно для нее навлечь на себя неприязнь папы.

1 ноября собрались семь кардиналов, два архиепископа, четырнадцать епископов, пять аббатов, некоторое количество богословов и юристов[60]. Среди них были почти одни французы. В Пизе их приняли очень холодно, предоставить кафедральный собор отказались, и они были вынуждены заседать в другой церкви. Первая сессия была назначена на 5 ноября. Очевидец рассказывает о ее торжественности; он говорит о «grandes et inauditæ»[61] церемониях, которые там совершались, — о мессе, отслуженной Карвахалем, кардиналом Святого Креста, о торжественных песнопениях, о речи кардинала, похоже, вызвавшей живое восхищение, о провозглашении Гийомом Брисонне пяти декретов, которые лягут в основу решений собора, о председательстве, которое единодушно доверили кардиналу Святого Креста, о заключительном «Te Deum». Но далее он вынужден перейти к перечислению участников, и список их не выглядит внушительно.

После двух заседаний, 7 и 12 ноября, собор перебрался в Милан, причем многие участники к тому времени его покинули. Несмотря на присутствие французов, там их приняли не лучше. Впрочем, отцов собора, похоже, преследовало невезение, ведь они оказались в Милане во время вторжения швейцарцев. Четвертая и пятая сессии состоялись 4 января и 11 февраля 1512 г., шестая — 11 марта, в самый разгар войны. Отцы собора потребовали от папы явиться под угрозой заочного осуждения. «Два епископа, Шалонский и Сен-Флурский, в епископских облачениях, трижды выкрикнули с высоты алтаря: "Есть ли здесь папа Юлий или кто-нибудь, кто его представляет?" Потом они трижды повторили тот же призыв в середине нефа и у дверей церкви. Поскольку он остался без ответа, было объявлено о неявке папы». Седьмая и восьмая сессии прошли 19 и 21 апреля. После новых вызовов зачитали следующий декрет: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Святой Вселенский Собор, представляющий вселенскую церковь, во имя Святого Духа собравшийся в Пизе и перенесенный в Милан, постановляет: папа заслужил наказания, предусмотренные святыми декретами Констанцского и Базельского соборов, и мы приговариваем его к лишению всякой папской власти, которая по полному праву переходит к настоящему собору».

Но Гастон де Фуа погиб под Равенной. Когда французская армия была вынуждена покинуть Миланскую область, участникам собора пришлось последовать за спешным отступлением войск: они перебрались в Асти, потом, вперемешку с солдатами Ла Палиса, в Лион, где собор растаял как дым.

В этот самый момент Юлий II торжествовал и как духовный владыка, и как светский суверен. Как пишет Гвиччардини, «Фортуна, которая прежде так измывалась над ним, теперь без устали трудилась, чтобы обеспечить ему величие».

3 мая 1512 г., как раз когда французы покидали Романью, открылся Латеранский собор. Папа явился туда в облачении понтифика, сопровождаемый всеми членами Священной коллегии. Участники прибыли из Италии, Венгрии, Испании, Англии. Один только епископ Гуркский появился в этом собрании лишь в ноябре, когда было заключено политическое соглашение между папой и Максимилианом. Это собрание, происходившее в момент полного триумфа папства, наглядно показывает, где проходили границы религиозных представлений Юлия II и церкви. Прежде всего, оно ставило перед собой задачи вступить в бой с Пизанским собором и уничтожить его (что уже осуществил сам ход событий), в торжественной форме провозгласить единство церкви, вернуться к абсолютистской теории, которая обеспечивала право созыва соборов только за папой, осудить Прагматическую санкцию и частные свободы церквей. Но о церковной реформе напоминала разве что фразеология главных речей, начиная с речи Юлия II. В этом вопросе (важнейшем из всех) от папства, такого, каким его сформировала Италия XV в., ожидать было нечего.

VII. Потеря Миланской области

[56] Проклиная короля (ит.).

[57] Обо всех этих фактах см.: Boissonnade P. Histoire de la réunion de la Navarre à la Castille: essai sur les relations des princes de Foix-Albret avec la France et l'Espagne (1479–1521). Paris: A. Picard et fils, 1893.

[58] Sandret L. Le Concile de Pise (1511) // Revue des questions historiques. 1883 (34). P. 425–456.

[59] Раба рабов Божьих (лат.)

[60] Несколько позже к собранию присоединилось еще восемь французских епископов.

[61] Больших и неслыханных (лат.).